«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Вдруг на пустынном берегу перед нами возникла маленькая фигурка девочки с блестящим медным тазом на голове, который она поддерживала своими тоненькими смуглыми ручками. Из-под расшитой пестрой тюбетейки свешивались бесчисленные туго заплетенные черные косички, в которых позвякивали на цепочках серебряные продырявленные монеты. Брови насурмлены в одну линию над живыми черными глазами ребенка. Приблизившись, она остановилась и с любопытством стала нас разглядывать. Она была так прелестна, что мы обе залюбовались ею и радостно улыбались. Таз был полон фруктов. Она что-то залопотала быстро по-своему, улыбнулась нам и повернулась к густому саду, находившемуся за нами. Мы проводили ее глазами, увидели, как она вошла в калитку сада и исчезла где-то в глубине его. Мы были под впечатлением этого чудного видения. А через несколько минут эта милая девочка снова вынырнула из калитки, но уже без таза на голове; быстро подбежала к нам, схватила нас за руки и потащила за собой, что-то лопоча.

Манцочка поняла, что ее мать приглашает нас к ним в дом. Мы поднялись и пошли за девочкой. Манцочка сказала, что это замечательная удача — местные жители очень замкнуты, и попасть к ним в дом чрезвычайно трудно. Войдя в сад, мы увидели в глубине дом с верандой. На веранде сидела молодая женщина лет двадцати четырех — двадцати пяти, очень миловидная, с открытым лицом. Она сидела на полу, поджав под себя ноги, а вокруг нее сидели детишки обоего пола (двое или трое). Все нас приветствовали и пригласили принять участие в их трапезе. Но так как понять друг друга мы могли с трудом, усердно стараясь возместить отсутствие речи обильной жестикуляцией, мать крикнула что-то, обратясь к двери, ведущей во внутренние комнаты, и на ее зов появился мальчик лет тринадцати-четырнадцати (как оказалось, брат ее мужа). Он кое-как мог объясняться по-русски. Мы получили переводчика, и разговор завязался.