Николай Вавилов. Ученый, который хотел накормить весь мир и умер от голода

На следующий день после ареста Вавилова агенты НКВД обыскали его московскую и ленинградскую квартиры и дачу на опытной станции Института в Пушкине. Здесь жила Елена Барулина с Юрием. Когда оперативники вошли в дом, Елена Ивановна отправила сына в его комнату и велела оттуда не выходить. Юрий помнит, что агенты появились в доме рано утром, и хотя он не видел сам обыск, но наблюдал, как отъезжали черные автомобили. После этого прошли обыски в служебных кабинетах Вавилова в ВИР в Ленинграде и в Институте генетики в Москве. Среди конфискованного имущества в Москве и Ленинграде, согласно досье НКВД, были 2500 страниц рукописей его научных трудов в девятнадцати папках, «брошюра, не подлежащая оглашению», «пистолет кремневый с отделкой из белого металла», «два винтовых боевых патрона». Из квартиры в Пушкине были увезены «различные документы (телеграммы, письма)», «записные книжки с различными записями адресов», «одна коробка фотопластинок 9×12»[432].

Во время рейдов агенты ни разу не упомянули об аресте Вавилова. Молчали и газеты. Сотрудники ВИР узнали обо всем только 12 августа, когда Лехнович и Бахтеев вернулись с Украины в Ленинград.

Сергей Вавилов сразу попытался выяснить, что произошло. Вместе с президентом АН СССР Владимиром Комаровым он написал письмо в прокуратуру, но о ходе этого письма нет никаких данных. Комаров был потрясен тем, что Вавилова арестовали «за то, что он имел смелость не соглашаться с Лысенко». Но и поклонником Вавилова он не был – его задевала международная слава Вавилова, и он, возможно, не отправил письмо, остерегаясь реакции Сталина[433].

13 августа Сергей Вавилов писал в дневнике: «Сам он сейчас во Львове. Значит, грянет арест, значит, рушится большая нужная жизнь, его и близких! За что? Всю жизнь неустанная, бешеная работа для родной страны, для народа. Вся жизнь в работе, никаких других увлечений. Неужто это было не видно и не ясно всем? Да что же еще нужно и можно требовать от людей? Это жестокая ошибка и несправедливость. Тем более жестокая, что она хуже смерти. Конец научной работы, ошельмование, разрушение жизни близких. Все это грозит. Эта записная книга выходит полной горя: смерть матери, сестры, теперь ужас, нависший над братом. Думать о чем-нибудь другом не могу. Так страшно, так обидно и так все делает бессмысленным. Хорошо, что мать умерла до этого, и так жаль, что сам не успел умереть. Мучительно все это, невыносимо»[434].