Николай Вавилов. Ученый, который хотел накормить весь мир и умер от голода

Сталин, вероятно, ждал момента, когда арест Вавилова привлечет минимум внимания, особенно в мировом научном сообществе. Такая возможность представилась в 1940 году, в первое лето Второй мировой войны, пока Советский Союз, в рамках подписанного Договора о ненападении между Германией и СССР, еще не вступил в сражение. Европа была охвачена боями между Германией и союзниками. Николай Иванович выехал из Москвы в Западную Украину, в свою последнюю научную экспедицию по сбору растений.

К началу лета 1940 года Вавилов, скорее всего, чувствовал неизбежность нависшей угрозы: его ждал арест. Голос самого значимого авторитета советской биологии и выдающегося ученого вот-вот оборвется. Он старался скрывать свою тревогу от Елены, но когда по утрам уезжал на работу на машине с шофером, то по приезде в Институт сразу же звонил жене, хотя работа была в двух шагах от дома. А в конце рабочего дня, в любое самое позднее время опять звонил ей сказать, что едет домой.

Разговоры Вавилова дома в ленинградской квартире с Еленой или с сотрудниками вращались вокруг столкновений с Лысенко. Сыну Николая Ивановича Юрию к этому времени исполнилось двенадцать. Он рос восприимчивым и прилежным, собирал фотографии автомобилей и любил читать. Он слышал, как в домашнем кабинете отец с сослуживцами допоздна разговаривали о разногласиях с Лысенко. Елена поддерживала мужа, насколько могла. Она страдала от неврологического заболевания, сковывавшего движения рук, и у нее была инвалидность[417]. Ей было тяжело вести домашнее хозяйство, и, как и Екатерина Николаевна, первая жена Николая Ивановича, она вряд ли готовила что-то, кроме бульона из кубиков.

Сослуживцы по Институту замечали усталость Вавилова. Его прежний безграничный запас сил иссяк. Как-то одна из ученых засиделась за микроскопом допоздна. В помещении было тихо и полутемно. Внезапно открылась дверь – в лабораторию вошел Николай Иванович. «Я его никогда таким не видела, – вспоминала сотрудница. – Молчаливый, уставший, он сел в кресло и долго, долго сидел молча, не снимая плаща и шляпы, прислонив к креслу палку, на которую опирался. Я потихоньку встала, согрела чайник, заварила чай и так же безмолвно подвинула Николаю Ивановичу стакан. Он выпил чай и опять долго сидел молча. Какая-то мука читалась на его лице… Наконец, он встал, пошел к двери и уже в дверях, обернувшись, сказал мне словами Шекспира: “Офелия, нет правды на земле…” Это был тот вечер, когда у него, как я узнала после, была встреча с Молотовым. Ему, наконец-то, все стало, видимо, ясно»[418].