Русь, Малая Русь, Украина. Этническое и религиозное в сознании населения украинских земель эпохи Руины

Бовгиря обратил внимание на то, что в краткой редакции есть вставки религиозного характера, из чего им был сделан вывод, что автор мог иметь церковный сан[763]. Действительно, подобных вставок, содержащих в себе религиозный пафос или фрагменты церковной истории (например, о путешествии иерусалимского патриарха Феофана в Москву) нет ни в более поздней редакции произведения Грабянки ни в летописи Самовидца. В таком случае, следуя логике Бовгири, авторство самого Грабянки ставится под вопрос. Однако наличие религиозных вставок еще не говорит о том, что автор самого произведения мог быть представителем духовенства. Скорее всего, мы имеем дело со списком, переписанным священником или монахом, который по своей воле вставлял благочестивые отступления в текст летописи.

Поздняя («классическая») версия этого сочинения отличается более пространным текстом, количеством различных вставок, имеющих полемический и, отчасти, литературный характер. Эти отступления включены автором в редакцию наряду с оригинальным текстом, который, однако, несколько пересказан. Исходя из этого, можно предположить, что «Синопсис истории казацкой» — был одним из источников летописи Грабянки. Однако, как мы увидим ниже, обе редакции восходят к летописи «Самовидца». Также более близкой к Самовидцу является, собственно, этническая терминология «Синопсиса истории казацкой». Еще одно важнейшее отличие нашего источника от летописи Грабянки заключается в том, что последняя испытала на себе явное влияние сочинения Иннокентия Гизеля. В предисловии Грабянка упоминал Дмитрия Донского в «героическом» контексте («…и Димитрия, Князя Моссковского, миллион и двесте тисячей гордящихся в своем Мамаи татар истребившаго и их Татарская Росианом подчинити принудившаго»[764]), что было явной аллюзией на «Синопсис…» Гизеля в редакции 1680 г., куда вошел адаптированный текст «Сказания о Мамаевом побоище».

Этногенетическая легенда, изложенная в «Синопсисе истории казацкой», безусловно, во многом повторяет или пересказывает текст Дмитрия Ростовского. Однако, нельзя согласиться с А. М. Бовгирей, считавшего, что именно будущему ростовскому митрополиту принадлежит авторство хазарского мифа[765]. В первую очередь, автор «Синописа истории казацкой» сразу сообщает о кровном родстве хазар и казаков: «Народъ въ малоросїйской странѣ глаголемый козаки свое иматъ проименованїе въ правде ѽт древнѫго своего рода козарска»[766]. «Синопсис…» — произведение, созданное в среде казацкой старшины, поэтому, в отличие от «Четьи-Минеи» его автор сосредоточился на истории происхождения своей сословной группы. В конце хазарского сюжета автор «Синопсиса…» писал: «Тако и нынѣ козаки храбрости своей несокрывающе… ибо спод ляхского ига малою силою ѽтемшися на многихъ бранехъ ляховъ побѣдиша и полскую Землю всю повоеваша. Ѽ томъ и ѽ прочїихъ бранехъ Козацкихъ повѣстїю достовѣрне скажемъ…»[767] Автору было важно подчеркнуть военную мощь казаков, что во многом объяснялось их происхождением от древнего и, хоть и «простого», но отважного хазарского рода. В этом отношении, происхождение сословия от племен, известных только по историческим источникам, наталкивает на аналогию с польским сарматизмом. Однако, как мы увидим ниже, эта аналогия не совсем точная.