Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Одной из причин того, почему в этих отрывках так легко узнать сознательные литературные опыты, является их несоответствие взглядам на коллективизацию, высказываемым в других местах дневника. Потемкин собственными глазами наблюдал ужасы коллективизации и с очевидным сочувствием описывал «испуг», «обреченность» и «безразличие» крестьян и горожан из его родных мест, у которых экспроприировали имущество и которых арестовывали. Кроме того, жертвами коллективизации стали некоторые его родственники и друзья, в том числе дядя и учитель, подаривший ему тетрадь[340].

Хотя литературное честолюбие сохранялось у Потемкина на протяжении многих лет, его дневниковое повествование все более сосредоточивалось на анализе собственного Я. Перед тем как подарить Леониду пустую тетрадь для ведения записей, учитель вписал в нее эпиграф из древнегреческого поэта Архилоха: «Пусть везде кругом засады, твердо стой, не трепещи. Победишь, своей победы напоказ не выставляй. Победят, не огорчайся, запершись в дому, не плачь». Этот эпиграф, отмечал Потемкин, «заставил меня расчувствоваться… Эти слова, прежде всего, дают мне бодрость, заставляют быть упорным и настойчивым, поднимают меня выше рамок обыденной жизни»[341]. Эпиграф и размышления Потемкина о нем несут на себе явный отпечаток самовоспитания (Bildung) — формирования характера через преодоление ряда внешних и внутренних препятствий и фиксации этого на бумаге.

Высшая цель, которую с самого начала ставил перед собой Потемкин, заключалась в том, чтобы стать «руководителем и общественником». Он был одним из лучших учеников в школе и отличался неутомимой общественной активностью. В школе Леонид создал бригаду учеников-ударников, вместе с другими активистами ездил в недавно созданные колхозы помогать в весеннем севе, к тому же учил неграмотных крестьян грамоте и объезжал соседние села, пытаясь заинтересовать их подпиской на газеты. Но при всех внешних успехах Потемкина мучили «мысли душевной трагедии», которые он доверял только своему дневнику — «царапине своей души». Как физически, так и психологически он чувствовал себя неуютно, ощущая недостаток качеств, которые вызывали бы к нему естественное уважение как к руководителю и общественнику — «бодрому, сильному, красивому». В соответствии с материалистическими представлениями, господствовавшими тогда в советской психологии, он возлагал вину за вспышки «детского нервного волнения, переживаний и от этого — неудовлетворенности собой» на «слабый организм» и расшатанную нервную систему. Однако основную причину недостатков своей личности он видел в несовершенстве окружающей обстановки. Вспоминая, что до 1927 года он почти непрерывно испытывал голод, Потемкин приходил к выводу, что «мрачное экономическое положение и создавало мрачную психику». Кроме того, жизнь в сельской местности свела к минимуму его «общественное воспитание». Его прошлая жизнь, прошедшая на природе и вне трудового коллектива, сделала его мягким, слабым, одиноким и недостаточно подготовленным к современной жизни, в которой ценились только коллективизм, борьба и укрепление личности[342].