Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

Параллели, параллели — я оставлю Москву, курсы, работу (вернее — устроение) во Всероссийском Земском Союзе, потому что — все это дилетантство. Еду в Воронеж. Там помогу маме, чтобы три брата, гимназисты, кончили гимназию. Еду домой, чтобы просто жить и чтобы дом у нас был тихий, какой давно мы с мамой хотим устроить, только одной маме очень трудно, а вместе, может быть, будет полегче. Может быть, удастся снять с мамы хоть часть тяжести заработка и ведения дома с такой большой семьей.

Беречь маму и братьев, не облетая одуванчиком на эстетство, дилетантство, всякие там ощущения снега, зорь, и прочего, и всякую суету сует. «Свободной от быта» можно быть, только крепко взяв его в свои руки, так чтобы мы им управляли до того, чтобы он стал не заметным. А не гибнуть в его власти, особенно если он богемен, растрепан и случаен.

И параллельно с нетерпением поскорее вернуться домой, где-то рядом выросло сознание, что именно теперь-то я и подросла для Москвы, теперь я увидела бы в ней больше, более важное и главное, чем я видела ее в эти 3 года.

Вот эти три дня разговоров с Борисом Ивановичем в архиве (он историк, студент университета, работает во Всероссийском Земском Союзе, как и я, для заработка). Мне кажется, что за эти три дня, правда, мы говорили почти все служебное время в эти три дня, благо, почти никого не было в библиотеке. Эти три дня глубоко изменили мою точку зрения на очень многое в жизни.

Я вся занята теперь сборами в Воронеж, прощание с Москвой. Прощаюсь с ней, как с живым существом. Но как же мало я ее знаю! Оазис в пустыне! Прав был тогда Сережа! Я так и не узнала Москвы — той, что за шторами и цветными витринами этого оазиса…

Когда я увижу еще Москву, и увижу ли ее когда-нибудь? Может, это будет через много лет. И я, и Москва будем уже не эти, что теперь.

Я так поглощена и прощанием с Москвой, и сборами в Воронеж, что мне трудно сосредоточиться отдельно на Борисе Ивановиче. Но как бы я была ему благодарна, если бы он смог и пожелал еще побыть, поговорить со мной, ответить на все, о чем бы я его спросила, и рассказал бы все, что он сам захотел, и смог бы рассказать. Меня поразил его спокойный умный здравый смысл. Его простота, правдивость, прямота и правота его мыслей, слов. Значит «все это» мне в диковинку? Если бы я не уехала теперь же в Воронеж, я очень попросила бы Бориса Ивановича, может быть, с помощью Веселовского, о котором он говорил так хорошо и которого он послушался бы, — подружить со мною хоть немножко. Сама я, безусловно, подружилась бы с ним и попала бы под сильное его влияние. Если бы, конечно, у него хватило бы охоты и терпения разговаривать со мной. Но ведь он так охотно говорил со мной эти три дня, он даже ждал меня и пожалел, что я могу не прийти (я опоздала на несколько минут, а потом зашла по делу в другой отдел, а не сразу в библиотеку).

Так вот — хоть он и благоустроенный здравый смысл, я — хаос, над которым еще и Дух Божий не носился, он не уклонялся от разговоров со мной.

Наши с ним разговоры в пустой библиотеке, по-моему, были единственным серьезным занятием во всем отделе архива и библиотеки ВЗС. Все остальное буквально переливало из пустого в порожнее. Веселовский почти всегда отсутствует. А когда бывает — в 3–4 часа делает больше, чем весь отдел за всю неделю, а может быть и месяц.