Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
Сережа Предтеченский очень мрачен. Он ночует сегодня у Добровых. Скоро уедет. Он очень угрюм и мрачен. Мне кажется, что он мог бы просто побить и выгнать Эсфирь. Этого, конечно, не будет, конечно, это не возможно. Очень, может быть, жаль, что… что это невозможно!.. Из-за Шуры, которую берегут. Я не могу понять, что это такое, Эсфирь? А ведь и, правда, она похожа на Вакха да Винчи[318] и на портрет молодого человека Ван Дейка. Я только никому этого не сказала, почему это сходство чем-то очень неприятно.
Говорили мы с Шурой, очень серьезно (Шура умна) — о потоке эмоций в это время начала Революции. Во всех «вещах» в жизни отдельных людей, кажется, что во всей Москве, во всей стране какие-то вихри и смерчи, все в каком-то пламенном круге «Пира во время чумы», что-то сорвалось со всех постромок, а что еще не сорвалось, то уже готово сорваться.
Шла через бульвары Пречистенский, Никитский, Тверской. Это мой обычный путь от дома Добровых в Малом Левшинском
переулке до своего домища в Мамоновском и Трехпрудном переулках, на Тверской.
Огни. Спящие на деревьях бульваров черные птицы. Крепкий, звонкий чудесный мороз. Как я люблю зиму и этот звенящий снег, и свежесть, и запах снега, и его белизну, и город, такой чистый и белый.
А ведь есть на свете люди, строители новый эры, новой жизни. Не знаю, еще не видела их, но они должны уже быть на свете. Я так люблю Москву, пусть она, моя Москва, оазис в пустыне, как говорил Сережа. Да. Но не люди этого моего оазиса, строители новой будущей жизни. Вот я уеду из теперешней Москвы. Когда вернусь, не знаю. Чувствую, что когда-нибудь вернусь.
Узнаю ли я Москву? Кто будет жив и каковы мы все теперешние будем? Взрослые состарятся, молодые станут взрослыми, дети будут молодые. Но я не об этом. Все будет другое? Какое? Лучше? Хуже? Сумеет ли новое взять из прошлого (теперь оно еще пока настоящее) лучшее, что в нем есть. А есть, есть, есть много очень ценного. Не Эсфирь с кокаином, не полузаглубленные Саши и Арсений. Сейчас вспоминаю всех, кого бы я попросила «жизнь сберечь» для будущего, для жизни, для страны, для людей.
Не могу отвязаться от навязчивой фразы Уайльда из Саломеи: «Я слышу взмахи крыльев смерти в этом доме»[319]. Но даже не смерти, а хуже. Да, да, да. Вроде летучей мыши, что-то вьется над прекрасным этим домом. Ради Шуры не хочу додумывать.
Господи, сохрани этот дом. Дай ему мир. Сбереги его. Сбереги его ради стариков будущих (Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны), ради молодости отрока Даниила, ради прекрасного и хрупкого цветка в нем — Шуры.
На звонок мой открыла дверь сама Елизавета Михайловна:
— Я вас ждала, Олюшка, вы позвонили по-своему, я и подумала, что это вы, а вот вы и есть.
Мрачный, все время исчезающий Сережа, слоняется из комнаты в комнату — не находит себе места — помог мне раздеться, был очень добр ко мне, но забыл в ту же секунду.
Для меня вновь собрались на столе чай, мед, чудесный «бутовский хлеб» (как пекли его в Бутове на даче, когда с нами был Леонид Николаевич), испеченный пышной косой с маком, вкусом похожий на просфору. Успокоила Шуру вестью о завтрашних деньгах. Это для Эсфири. Эсфирь пришлет потом мне в Воронеж — очень скоро, как только выкрутится из своего капкана (какого-то, я не спросила, что за капкан).
Не снег, а весь воздух в каких-то неощутимых, но видимых сверкающих бриллиантовых россыпях. Так бывает в сильные морозы. Почему-то мне всегда кажется, что это — счастье, радость, общественная радость легко дышать.
Вчера Виктор Константинович встретил меня почти одетой. Я немного огорчена, что им я заполнила так много вечеров, моих последних в Москве и вряд ли успею даже на минуту зайти попрощаться со всеми, с кем мне хотелось бы попрощаться.
Виктору Константиновичу хочется на воздух:
— Пожалуйста, пойдемте хоть в кинематограф.
Я предложила ему пойти к моим близким друзьям, к Добровым. Там на меня жалуются, что перед отъездом мало и коротко бываю у них.
— Там о вас слышали от меня, и вам будет приятно побывать за белым столом в хорошей семье. Это мой любимый дом в Москве.
— Пошли.
Дома у Добровых застали Шуру, Эсфирь, Сережу, Даню и Ольгу Яковлевну (гувернантку Дани), Филиппа Александровича. Елизавета Михайловна и Саша были в гостях.
Дорогой Виктор Константинович негромко, но очень приятно пел русские песни и одну песенку Вертинского (Вертинского не люблю; он у меня в компании, вроде Северянина). Всю дорогу шутил, говорил быстро и весело, радовался свежести вечера, снегу, зиме. Мы были приглашены в комнату Шуры. Узнав, что в доме Сережа, я быстро пошла за ним, нашла его в комнате Саши — стоит посреди комнаты и держит книгу каких-то стихов, будто читает. Очень угрюмый. Я его повела к Шуре. Он буркнул угрюмо и невнятно:
318
«Вакх» да Винчи. — Картина Леонардо да Винчи «Вакх» написана в 1510 г. и, постепенно меняя свой внутренний смысл, была окончательно завершена к 1515 г. «Вакх» принадлежит к небольшому числу созданий Леонардо, написанных на темы античных мифов.
319
«Я слышу взмахи крыльев смерти в этом доме». — Имеется в виду слова Иоканана из одноактной драмы О. Уайльда «Саломея» (1892): «Прочь! Прочь! Я слышу во дворце взмахи крыльев ангела смерти».