Чудеса в решете, или Веселые и невеселые побасенки из века минувшего
- Автор: Черная Людмила Борисовна
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Новое литературное обозрение
- ISBN: 978-5-4448-1650-9
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Чудеса в решете, или Веселые и невеселые побасенки из века минувшего». Краткое содержание книги:
«Теперь мне 103. Вышли в свет две мои толстые книги. Пишу третью, хотя не уверена, допишу ли. Когда работаю, рука не дрожит. А когда раз в три месяца помощница Лена привозит меня в Сбербанк и надо расписаться за пенсию, руки начинают дрожать… Чудеса…»
Возможно, разгадка удивительной душевной молодости Людмилы Чёрной — в ее захваченности, очарованности жизнью и в самодисциплине. Высказываемые в книге суждения и оценки порой звучат вызывающе остро — тем интереснее знакомиться с образом мыслей автора и ее восприятием текущих событий. Перед нами не только свидетельство ровесницы «короткого XX века», но и, по выражению Н. С. Лескова, феномен «уходящей натуры».
Людмила Чёрная (р. 1917) работала журналисткой-международницей, переводила художественную литературу (Г. Бёлль, Э. М. Ремарк, А. Дёблин, Ф. Дюрренматт). Вместе с мужем, историком Д. Е. Меламидом, исследовала нацистский режим в Германии и написала книгу о Гитлере «Преступник номер 1». Издала в «НЛО» книгу мемуаров «Косой дождь» (2015) и публицистический сборник «Записки Обыкновенной Говорящей Лошади» (2018).
Насколько я знаю, Джерома у нас теперь не издают. А я до сих пор помню, как в каком-то его рассказе парень у себя дома смотрит на каминную полку, где стоит дешевая глиняная собачка, которую ему всучили на базаре. Смотрит и размышляет: мол, пройдут лет 100–150, и эта дешевая собачонка, уже без хвоста и с сильно пострадавшей мордочкой, станет бесценным антиквариатом. Знатоки будут обмерять ее со всех сторон и размышлять о создателе этого сокровища. И т. д. и т. п. Помню еще джеромовский рассказ о том, что при появлении на сцене самого замурзанного малыша самые великие актеры терпят фиаско — зрители смотрят не на них, а только на ребенка.
Но я не Джером и так смешно писать не умею. Знаю только, что дурак-переводчик из Ленинграда загубил прекрасного английского писателя.
Ну а теперь, наконец, о себе…
Начала я переводить, можно сказать, от безысходности. Возникла эта безысходность в 1949 году, когда меня без объявления причин лишили секретности, то есть допуска к засекреченной информации, а засекречено тогда было буквально все западное, к примеру речи западных политиков. Ну а потом меня выгнали с работы из Радиокомитета из-за пятого пункта в паспорте. С тех пор до самой смерти Сталина я жила в постоянном страхе.
Но вот Сталина не стало, а у власти Хрущев — наш первый реформатор. На дворе уже почти оттепель. Муж снова востребован, и даже ездит (изредка) в командировки в страну своего детства, капиталистическую Германию, которая называется теперь ФРГ. А я по-прежнему не имею постоянной работы. Иногда меня печатают в «Литгазете», но только по настоянию Олега Николаевича Прудкова. Еще реже — в «Новом времени» и тоже по блату, как приятельницу главного редактора Натальи Сергеевны Сергеевой…
Нынче, пожалуй, никто не поймет, почему я чувствовала себя в ту пору по-прежнему изгоем. Отчасти благодаря своей маме и ее немецкому воспитанию, но главное, из-за собственного советского (сталинского) воспитания я твердо верила во все писаные и неписаные законы страны, где жила. А в советское время по этим законам в России надо было быть крепостным какого-то государственного учреждения. Если ты крестьянин — колхоза, если рабочий — завода, если служащий, то в моем случае — либо издательства, либо газеты, либо журнала. И я, по гениальному выражению Мандельштама, чувствовала себя выброшенной из жизни или, скорее, из своей биографии, «как шар из бильярдной лузы».
Даже наш первый реформатор Хрущев дал ясно понять, что человек, не имеющий своего Хозяина, то есть не служивший в каком-либо государственном учреждении, так сказать, вольный, не кто иной, как тунеядец или даже отщепенец!
Я это тогда чувствовала, можно сказать, нутром. Считала, что мое единственное спасение в том, что я жена Д. Е. и что только потому меня нельзя выслать из Москвы как тунеядку.
Вскоре Д. Е. и впрямь оказался моим спасителем…
Привез мне из первой же командировки в ФРГ повесть молодого Бёлля «И не сказал ни единого слова». Я даже не осмелилась одна пойти с этой повестью во вновь открывшееся издательство «Иностранная литература», к заведующему отделом художественной литературы Евг. Блинову… Пошли мы вдвоем с мужем.
Эта повесть Бёлля так же, как и следующая «Хлеб ранних лет», вышли в переводе Д. Мельникова и Л. Черной, хотя Мельников (псевдоним мужа) их не переводил. Итак, все началось с Бёлля…
И далее я продолжала успешно переводить Бёлля — тогдашнюю литературную звезду. Бёлля в ту пору открыли не только в Западной Германии, но и во многих странах Европы, а у нас он стал, пожалуй, самым востребованным западным писателем.
Правильно говорят: лиха беда начало… После переводов Бёлля, чрезвычайно дружелюбно встреченных в издательстве «ИЛ» и с восторгом раскупленных читателями, я стала переводить и других авторов, преимущественно писателей ФРГ.
Моя бурная деятельность переводчика через несколько долгих лет завершилась хеппи-эндом… — меня приняли в Союз советских писателей. И этот Союз, основанный Горьким еще в 1934 году, на первом писательском съезде, дал мне то, в чем я больше всего нуждалась, — статус в совковом обществе, иными словами, положение. И при этом высокий статус и довольно-таки высокое положение. И, соответственно, массу всяких привилегий-подачек от властей.
Попасть в СП переводчику не с языков народов СССР было не так-то легко. Но тут пригодилась моя старая работа международницы.
На заседание приемной комиссии пришел Борис Слуцкий и рассказал, что я в годы войны полемизировала с самим… Геббельсом. И это произвело надлежащий эффект: меня приняли единогласно.