Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Читатель, может быть, помнит, как объяснял Виттфо- гель, почему деспотическая Москва ответила на вызов «ев­ропейской коммерческой и промышленной революции» совсем иначе, нежели деспотическая Турция. Он сослался на вечный аргумент, к которому всегда прибегают полити­ческие философы, когда не осталось у них философских аргументов, — на географию. Москва, мол, ближе к Евро­пе. А что же Тойнби? Послушаем. «Россия, — говорит он, — обязана своим выживанием в раннее средневековье [в соответствии с обещанным «ключом» это предложение должно было, конечно, заканчиваться «византийскому ин­ституту тоталитарного государства»] счастливой геогра­фической случайности»29. Ну, чем же это, право, убеди­тельнее аргумента Виттфогеля? По одной версии «счаст­ливая географическая случайность» заключалась в том, что Москва была ближе к Европе, а по другой в том, что она была дальше от нее, — вот и вся разница.

Это, впрочем, понятно. Как, в самом деле, может гипо­теза, основанная на анализе конфликтов между Иоанном Златоустом и императрицей Евдоксией или между импе­ратором Юстинианом и Папой Сильвериусом объяснить введение крепостного права при Иване Грозном и его от­мену при Александре II? Смену цивилизационной парадиг­мы при Петре, заколачивание петровского «окна» после 1917-го и новое «окно» в Европу при Ельцине? И так как не может одна-единственная идеология, унаследованная Россией от Византии, объяснить все эти разнонаправ­ленные цивилизационные сдвиги и политические транс­формации, «византийская Россия» Тойнби оказывается фантомом. В точно такой же степени, что и «монгольская Русь» Виттфогеля. Просто оба историка были больше за­интересованы в подтверждении своих глобальных конст­рукций, нежели в реальных проблемах одной конкретной истории.

ПЕРВОЕ ЗНАМЕНИЕ

И тем не менее до сравнительно недавнего времени фи- лософско-историческая дуэль в западной историографии по поводу России исчерпывалась этой конкуренцией меж­ду монгольской и византийской моделями. С появлением «России при старом режиме» Ричарда Пайпса получила эта дискуссия, однако, совсем новое измерение. Неудиви­тельно поэтому, что книга оказалась необычайно попу­лярной. Когда я рекомендовал ее своим студентам в Кали­форнийском университете Беркли в качестве обязатель­ного чтения, оказалось, что все 12 (!) ее экземпляров в университетской библиотеке были на руках. Никогда ни­чего подобного не происходило ни с одной другой из ре­комендованных мною книг.

Подход Пайпса к русской истории казался на первый взгляд фундаментально новым. Хотя бы уже тем, что ав­тор с порога отвергал саму идею России как восточного деспотизма, по крайней мере в ее монгольском варианте. Вот что писал он по этому поводу: «Можно было ожидать, что еще на заре своей истории Россия усвоит нечто вро­де... режима «деспотического» или «азиатского» типа... По многим причинам, однако, развитие ее пошло по не­сколько другому пути... В ней не было ничего подобного центральному экономическому управлению вплоть до вве­дения в 1918 году военного коммунизма. Но даже если б такое управление требовалось, естественные условия страны предотвратили бы его введение. Достаточно обра­тить внимание на трудности, связанные с транспортом и коммуникациями в эпоху до железных дорог и телегра­фа, чтобы понять, что о масштабах контроля и надзора, без которых немыслим восточный деспотизм, здесь не могло быть и речи»30.