Воспоминания

Поездка в Лондон опять через Минск начиналась неутомительно, хотя я понимал, что это одна из последних «деловых». Знакомая гостиница, примирение с «Сотбис» по их инициативе, осмотры-«вьюинги», нежелание тусоваться на приемах и окончательное изъятие работ для вывоза в Москву улучшали настроение. Разумно, спокойно, без суеты – так все складывалось. Соблазнов вроде как и не было, кроме «шестидесятников», цены не особенно упали. На «Макдугаллс», видно со скуки, битовал за работу Бориса Григорьева. Отношения закончились конфликтом. С тех пор отношений с этим аукционом более не имею – достаточно неприятностей. Время оставалось на музеи, и, как обычно, напоследок был в Институте Кур-то. От фовистов и экспрессионистов, через Блау Райтер, к импрессионистам, а затем и «пост»: Сезанну, Гогену, Ван Гогу и любимейшему «Бару в “Фоли-Бержер”» Эдуарда Мане – шедевру всего искусства новейшего времени, и в этом меня никто не разубедит. Все последние годы – а бывал я в Курто сотни раз – я заканчивал обзор у «Портрета жены» Гейнсборо. Он написал это чудо любви и нежности, когда его жене было пятьдесят и тридцать лет они были вместе. При всей моей глубокой симпатии к нашим отечественным портретистам XVIII – начала XIX века по мастерству и проникновению с англичанами они не сравнятся. Этот портрет был для меня каким-то искуплением перед любимой женщиной. Не знаю, думал ли об этом художник, может, это плод только моей фантазии. Для меня видеть его в Курто стало каким-то обрядом тайного покаяния перед Мариной за принесенные ей несчастья, о чем она и не догадывалась. К этому примешивалась и печаль, что изменить многое невозможно, тяготившая неизвестность. Огорчало и то, что это мог быть один из последних визитов в страну, которая странной иронией судьбы стала вторым моим домом.

Прилетев в два часа ночи, раскидав «лондонские» остатки по галерее, вечером того же дня я уже был на музыкальном вечере в «зале Врубеля», где проходили концерты, организованные Иветой и Тамазом Манашеровыми. Прокофьев, Шуман, Танеев – музыканты играли ярко, с «отдачей». Вокруг затаился врубелевский «Пан», витал дух «Сирени», на верхней панели тосковала «Принцесса Греза», пугающе затаившаяся в ломаных формах панно. К вечерам, их организаторам Манашеровым я питаю симпатию, мне по душе их увлеченность и живописью, и музыкой, и поэзией, не наносная, наполненная эмоциями и смыслом; им интересны рассказы «дедушки Мазая», мои оценки, историйки. Не сомневаясь, я именно их включил, как завершение, в свою книжку о коллекционерах другого периода, но «одной пламенной страсти».