Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

А... а... — указывал он на нее с беспокойством. Ему что-то хотелось сказать.

Чего еще? — кринула Катерина Ивановна.

Босенькая/ босенькая/ — бормотал он, полоумным взглядом указывая на босые ножки девочки.

Молчи-и-и/ — раздражительно крикнула Катерина Ивановна, — сам знаешь почему босенькая/»

Вошел доктор. Но помочь он уже нечем не мог — уми­рающий был при последнем издыхании. «В это время послы­шались еще шаги, толпа в сенях раздвинулась, и на пороге по­явился священник с запасными дарами, седой старичок». Ис­поведь длилась недолго... «Умирающий вряд ли хорошо по­нимал что-нибудь». Но отходил он, как и жил, на людях, при скопившемся народе, соборная душа которого столь дорога

Достоевскому. Умирая, испытал, хотя бы на миг, Марме­ладов светлую правду народной поговорки: «На людях и смерть красна». А люди снова напирали отовсюду, «двери из внутренних комнат стали опять отворяться любопытны­ми. В сенях же все плотнее и плотнее стеснялись зрители, жильцы со всей лестницы...» К этому Достоевский много­значительно добавляет: «Один только огарок освещал всю сцену».

Да, кругом и внутри нас мрак нашей неправедности, но тусклый огонек все же горит, освещает темную утробу чело­веческого жилища, и теплится в сердцах надежда на конеч­ное спасение. Однако напрасно было бы искать у Достоев­ского утешающих сентиментов. В народе живет святая тяга к соборности, к духовному воссоединению, но тот же на­род — злой коллектив, механическое сцепление отдельных, то скрытно, то явно между собой враждующих индивиду­умов. И Достоевский спешит неприглядной истиной огоро­шить Шиллера, разделаться с розовыми идиллиями. Пусть себе утешаются какие-нибудь Лебезятниковы социалистиче­скими бреднями и «верой» в общественность, — для Достоев­ского, для автора романов-трагедий, человеку без Бога ло­маный грош цена. Люди, поскольку они поддаются кол­лективным инстинктам, теряют образ Божий и, в лучшем случае, превращаются в злых животных. Как бы мимоходом бросает Достоевский беспощадное замечание: «жильцы, один за другим, протеснились обратно к двери с тем странным внутренним чувством довольства, которое всегда замечает­ся даже в самых близких людях при внезапном несчастии с их ближними и от которого не избавлен ни один человек без исключения, несмотря даже на самое искреннее чувство со­жаления и участия». Но автор «Преступления и наказания» любит людей и любовно прозревает в них всеоправдываю- щее начало: глубоко затаенное в душевной бездонности пер­вичное неизбывное страдание, почти никогда ясно не созна­ваемое, страдание бытия, боль, испуг, присущие всему живо­му. Это страдание, разуму не подлежащее, с нами рождаю­щееся, не что иное, как предвкушение Голгофы, Христос вну­три нас, наше Оправдание. Надо не только не страшиться мыслить, надо еще доводить свою мысль до конца, творче­ски воплощать ее, как это делает художник мышления. Тогда не абстрактная, не мертвая, но живая мысль сольется с су­ществованием, бытийственно отразит его в себе и обелит человека. Все же, откуда берется в людях это довольство при виде чужой беды? Частично его можно объяснить чисто жи­вотным торжеством: несчастье произошло не со мною — с другим. Но Достоевский далек от простодушия, и такой зо­ологический ответ на вопрос не удовлетворил бы его. Нет, он знает, что не только Христос, но и бес внутри нас. Зло в человеке такая же точно норма, как и добро, и никакое кли­ническое безумие не слагает с нас ответственности. Напро­тив того, сумасшествие есть одержимость, победа зла, со­стоявшегося по вине самого человека. Чем больше мы гре­шим, тем ближе подходим к одержимости, тем сильнее под­падаем под власть беса, крепко засевшего в нас. Но огарок, ниспосланный Богом, все еще светит, и навстречу ему надо затеплить лампаду в красном углу.