Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Но жизнь не считалась с мертворожденными решениями Раскольникова и поворачивала его к иному. Перед ним сно­ва были люди и снова мерцал для него огонек в ночи. Пос­ледний пламенный отблеск уходящего солнца на окне от­даленной мансарды не унес с собой сердца несчастного убий­цы, оно еще билось в нем, и он хотел жить. За черным хо­ждением по мукам мерещился просвет, маячила какая-то искра и звала к себе.

Свет в ночи

Раскольников подошел к толпе. «Посреди улицы стояла коляска, щегольская и барская, запряженная парой горячих серых лошадей; седоков не было, и сам кучер, слезши с ко­зел, стоял подле; лошадей держали под уздцы. Кругом тес­нилось множество народу, впереди всех полицейские. У од­ного из них был в руках зажженный фонарик, которым он, нагибаясь, освещал что-то на мостовой, у самых колес».

Свет в ночй, еще издали завиденный Раскольниковым, исходил как раз от фонарика в руках у полицейского, и уже одно это было знаменательно. Но ведь в жизни все знамена­тельно, только никто из нас не замечает этого. Мы не при­выкли налету ловить и разгадывать вещие сигналы и зна­ки, и даже избранный, творческий человек, кому «звездная книга ясна», лишь изредка, в особые минуты душевного просветления различает внутренний тайный смысл того, что происходит вблизи и у него самого под ногами. Да и воз­можно ли дышать в постоянном напряжении духовного вни­мания? Мы живем лишь проблесками постижения. В древ­ние времена люди верили приметам и лучше нас угадывали подлинное значение событий. Вера в приметы неотъемлемо входила в сложную демонологию язычества. В сущности, то была не вера, но магическое, вполне позитивное, знание. Ду­хи, окружавшие мага, общались с ним через приметы, гово­рили с ним на языке вещей. Ныне такой язык никому не внятен, и тайное может раскрываться нам только в свободе христианского мировосприятия. Но мы страшимся истинной свободы, — нас сразила болезнь, из всех болезней наихуд­шая: мы страдаем науковерием. Современный человек, по слову поэта, «вдался в суету изысканий». Древний язык при­мет нам теперь недоступен, а новозаветного языка мы при­нять не захотели. Нами владеет пошлый картезианский скеп­тицизм, низкая рассудочность, любовь к дешевой ясности. Знамений мы просто не различаем и все знаменательное по­читаем случайностью. Но Достоевский как художник, как творец ведал, что ни один волос с головы человека не па­дает случайно и что всё, принимаемое нами за внешнее, есть живое отражение внутреннего.