Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

«Мармеладов был в последней агонии; он не отводил своих глаз от лица Катерины Ивановны, склонившейся сно­ва над ним. Ему все хотелось что-то ей сказать; ... но Кате­рина Ивановна, понявшая, что он хочет просить у нее про­щения, тотчас же повелительно крикнула на него. — Молчи- и-и! Не надо!., знаю, что хочешь сказать!.. — И больной умолк; но в ту же минуту блуждающий взгляд его упал на дверь, и он увидал Соню...»

Не случайно назвал Достоевский появление Сони стран­ным. Она предстала перед умирающим как некое, для него одного, потустороннее видение. Этого автор не выделяет, не подчеркивает и лишь говорит от себя: «До сих пор он не замечал ее: она стояла в углу и в тени». Слова простые, об­роненные мимоходом, но после них внимательный читатель ощущает на мгновение нечто особенное в появлении Сони. В старинных романах нередко говорилось о привидениях, сто­ящих именно «в углу и в тени».

«— Кто это? кто это? — проговорил он вдруг хриплым задыхающимся голосом, весь в тревоге, с ужасом указывая глазами на дверь, где стояла дочь, и усиливаясь припод­няться».

Мармеладов никогда до того не видел Сони в скоморо­шеском костюме уличной проститутки. Он не узнал доче­ри, и в этом карикатурно нелепом маскараде почудилось ему что-то жуткое. Перед ним еще при жизни вставало видение Страшного Суда. «Он дико и неподвижно смотрел некото­рое время на дочь, как бы не узнавая ее... Вдруг он узнал ее, приниженную, убитую, расфранченную и стыдящуюся, сми­ренно ожидающую своей очереди проститься с умирающим отцом. Бесконечное страдание изобразилось в лице его.

— Соня! дочь! прости! — крикнул он и хотел было про­тянуть к ней руку, но, потеряв опору, сорвался и грохнулся с дивана прямо лицом наземь; бросились поднимать его, положили, но он уже отходил. Соня слабо вскрикнула, под­бежала, обняла его и так и замерла в этом объятии. Он умер у нее в руках».

Тут, в предельном напряжении свершающегося, раскры­вается, как всегда в такие минуты у Достоевского, внутрен­нее мистериальное значение каждого сказанного слова, каж­дого движения, поворота и положения, и обнаруживается, что жизнь человека и всего мира — грозный и страшный ре­лигиозный процесс, решающий нашу судьбу. Нездешняя власть столкнула Мармеладова с дивана. Но то была не злая власть, а всего лишь карающая: суровый ангел сбросил уми­рающего наземь, показывая ему, что нет у тяжко согрешив­шего человеческого существа ни собственной воли, ни сил. Мармеладова подняли и снова положили на диван. Помогал поднимать его, конечно, и Раскольников, приобщаясь этим, хотя бы на единый миг, к соборной воле людей, любящих своего ближнего. Поступая так, убийца, пусть на мгновение, побеждал в себе духа глухого и немого, до того дважды — до убийства и после убийства — срывавшего его с дивана.