Бумажный дворец [litres][The paper palace]

– Знаешь, что недооценивают? – говорит она. – Брюссельскую капусту.

– И диетические крекеры.

– Папины любимые.

– Давно ты с ним говорила? – спрашиваю я. Сама я не общалась с ним с похорон бабушки.

– Он мне звонит периодически, – отвечает Анна. – И мы ведем вымученный разговор, во время которого все, что мне хочется, это повесить трубку. Просто глупо. Это ты с ним всегда была близка, не я.

– Уже нет.

– Он звонит только потому, что его заставляет Мэри. Ей нравится рассказывать друзьям, какой он преданный муж и отец. Пытается получить членство в каком-то загородном клубе в Саутгемптоне. Из тех, куда не принимают евреев.

– Ненавижу ее.

– В любом случае, я сказала ему, что он должен позвонить тебе. Он же отец, бога ради.

– Это последнее, чего мне хочется. Серьезно! Я рада, что он не звонит. Не нужно ждать, когда он меня разочарует в следующий раз.

Мы стоим на вершине высокой дюны. Внизу, в ста метрах справа от нас, толпа тентов. Кто-то воткнул в песок китайские флажки – пестрые ветроуказатели. Костер уже разожжен, его пламя почти невидимо в вечерних лучах летнего солнца, небо над ним кажется масляным от жара.

– Постскриптум. Я знаю, ты злишься, потому что считаешь меня совершенной тряпкой за то, что я его простила. Но мне просто слишком на него плевать, чтобы переживать из-за него. Если хочешь, я перестану с ним общаться, – говорит Анна.

– Сначала я и правда хотела, но потом подумала, что уж лучше ты получай на Рождество лоферы и торчи на вышитом стуле в гостиной, попивая гоголь-моголь с этой злобной сукой.

– Справедливо.

– С Рождеством! – смеюсь я. – Вот тебе гранки из типографии.

– И пакетик травки от меня! – пищит Анна, подражая Мэри.

Мы сбегаем по крутому склону дюны к морю, крича на ветру в экстазе, быстрее, чем могут нести нас ноги. Внизу наш бег замедляет громкий хруст плоского песка.

Анна падает на колени, победно воздевая руки в небо.

– Вот по чему я скучала.

– А я скучала по этому, – говорю я, падая на спину рядом с ней и делая снежного ангела на песке. Щеки Анны раскраснелись, ее волосы растрепались на ветру. – Ты выглядишь абсолютно потрясающе.

– Не дай мне напиться и трахнуть какого-нибудь горячего красавчика в дюнах, – смеется Анна.

– Думаю, тебе это не угрожает. Здесь будет одно старичье.

– Ну, мало ли.

Приподнявшись на локтях, я смотрю на море – на льющийся на него свет, белые барашки, вздымающиеся волны. Каждый раз, как я смотрю на океан, даже если уже видела его утром, меня охватывает ощущение чуда от его подавляющей мощи, голубизны. Это похоже на влюбленность.

Ветер меняется, принося с собой запах морской воды и горящего плавника. Анна поднимается, отряхивает колени от песка.

– Ну ладно. Пошли, натянем наш тент.

– Я отказываюсь появляться на публике с человеком, который говорит «натянем наш тент», – заявляю я.

– Звучит по-дурацки, согласна, – улыбается Анна, смеясь сама над собой.

Я боготворю свою сестру.

Первый человек, который попадается нам на глаза, когда мы идем по пляжу, это мать Джонаса. Она стоит чуть поодаль, спиной ко мне, но я узнаю ее поседевшие, нарочно не крашеные волосы, поношенные замшевые сандалии в руке и линию, которую она чертит на песке большим пальцем ноги. Должно быть, она чувствует вибрацию от наших шагов по песку, потому что поворачивается, как змея, и улыбается. Она разговаривает с девушкой, которую я никогда не видела, молоденькой – лет двадцати, хорошенькой, миниатюрной, с темными волосами, выбеленными на концах, с идеально ровным загаром, в шортах и укороченной майке. В пупке у нее торчит большой бриллиантовый гвоздик.