Жар под золой

Еще через день я начал работать в той же строительной фирме, что и Франк, но в моей жизни ничего не изменилось, просто фирма стала другая, и делал я то же самое, что и раньше, работая на других стройках: мы громоздили один год на другой, промазывая годовые швы цементным раствором, мы возводили кирпичные стены на пути к своему будущему, и все это время нас не оставляла надежда, что когда-нибудь все станет иначе.

Если мы бранили свою работу, Франк пускал в ход любимую присказку: «Спокойно, ребятки, хуже не будет, значит, будет лучше».

Если вдуматься, мы вытащили свой жребий в первый же трудовой день. С первого дня работы кто-то уже заботится о том, как мы будем жить, став пенсионерами. Делаются вычеты в счет пенсии, и это в таком возрасте, когда ты полон радостного ощущения собственной силы, уплачиваются взносы в счет болезней, которых у тебя нет и никогда не будет, заключаются страховые договоры, вынашиваются планы собственного домика, потом домик и в самом деле строится, из одной лишь неуверенности в завтрашнем дне, из одного лишь страха потерять то, чем ты никогда не владел и владеть не будешь, надежность — вот что определяет ход наших мыслей, жажда приключений отодвинута в сторону, задвинута подальше, свободу попирают ногами, на которых еще толком не выучились ходить, стремление к надежности вытесняет тягу к переменам, надежность становится той охапкой сена, которая подвешена у нас перед глазами, и мы себе трюхаем за ней, как тот осел, который никогда ее не ухватит, потому что подвешена она слишком далеко от его зубов, и вот он бежит и бежит, пока не угодит в болото, потому что не смотрит больше на дорогу, а смотрит только на охапку сена.

Когда Хелен стала приносить мне книги из своей библиотеки, это были поначалу путешествия, описания географических открытий, рассказы о других странах и народах. Я так вживался в эти книги, словно сам везде побывал. С каждой новой книгой моя тоска все росла; закрыв глаза, я грезил наяву: я видел перед собой страны и людей, обонял запах их кушаний, их пота, аромат их цветов, их урожая, задыхался от жары и дрожал от холода соответственно их климату. Потом мы на три недели слетали на Мальорку, и я забыл привезти свои мечты обратно из этого путешествия, а дома я сказал себе: «Неужели это и есть все, к чему я стремился?»

Но вскоре тоска вернулась снова. Когда я начал описывать Эберхарду будто бы Мальорку, а на самом деле не Мальорку, а Исландию, где я никогда не был и никогда не буду, но все равно я мог ее обонять, а если я вдобавок разглядывал иллюстрации, мне чудилось, будто я стою на горе, подо мной — подтеки серой и коричневой лавы, припорошенные снегом, а больше ни дерева, ни травы, ни птицы, только собственное дыхание нарушает тишину, а потом я спускаюсь в долину и вижу, как играет лосось в прозрачной воде. Там, думалось мне, и есть предел моих желаний. Там, где бывает настоящий холод и настоящие бури.

Незабываемые прекрасные часы, когда я рассказывал отцу Франка про Мальорку, а имел в виду Исландию!

Я не так уж стар, я мог бы бросить все, отправиться в Исландию, сперва автостопом по суше, затем по морю, мог бы наняться подручным кока на какой-нибудь корабль, мог бы питаться сырой рыбой и наконец-то узнать, какой вкус имеет свобода.