Жар под золой

А ему я даже и вслед глядеть не стал, потому что не захотел снова разочаровываться в себе. Вечером я высаживал у себя в саду кусты жасмина, которые мы с Франком выкопали на строительной площадке, чтобы освободить место для песка и щебня. Я всегда пытался найти замену тому, чем рад бы заняться, если б мог. С этого дня мой сад сделался для меня страной моих грез. Одно время мне казалось, что в партии я обрел цель жизни, но это скоро прошло, потому что подавляющее большинство тех, кто состоял в ней и поднимал руку «за» или «против», давно уже достигли своей цели — другими словами, стула, на котором удобно сидеть. Они были всем довольны, но, кто слишком долго бывает доволен, тот пресыщается.

А если кто-нибудь вставал с места и приводил аргументы против их спячки, они просыпались и хором кричали: «Не смей это говорить, не смей это делать, ты льешь воду на мельницу наших врагов». Они сами себе предписывают дисциплину, и пытаются прошибить лбом стену, и до крови разбивают себе лоб, и плачутся на свои раны, вместо того чтобы взорвать стену.

Когда, промолчав двадцать лет, я поднял руку, чтобы проголосовать против этой их дисциплины, кто-то, сидевший рядом со мной, продрал глаза и спросил: «А ты откуда взялся, что-то я тебя здесь ни разу не видел».

Остальные меня просто-напросто выставили.

Когда в передней я снял трубку и услышал взволнованный голос Клаудии, то сразу понял, чего ждал все эти дни и чего боялся.

— Приезжай завтра к десяти утра на плотину в Мёнеталь. Я буду ждать у киоска перед шлюзом. Только матери ничего не говори.

Я не успел возразить, как она уже повесила трубку. Еще несколько секунд я растерянно прижимал трубку к уху и прислушивался к тишине.

— Это была Клаудия? — спросила Хелен, когда я вернулся на кухню.

— Да, но все произошло так быстро, что я ни о чем не успел спросить. Завтра утром я должен с ней встретиться у плотины. В Мёнетале. Один.

— Лотар, ты что-то от меня скрываешь.

— Нет, ты ведь сама говорила, чтоб я тебя больше не щадил. Просто она просила ничего тебе не рассказывать.

— Лотар, привези ее с собой.

— Во всяком случае, постараюсь.

Я плохо спал этой ночью. В полусне я видел развалины плотины, видел, как английские бомбардировщики разбомбили ее и вода хлынула в долину, сметая все на своем пути, я видел, как вода уносит с собой пианино Клаудии, проданное за три тысячи одному семейству, где имелся шестилетний сынок, который в будущем должен был стать великим пианистом, а пока со страхом глядел на инструмент, когда пришел к нам вместе с родителями посмотреть на него.