Жар под золой

— Ты только подумай, и это пишет тип из моей партии, подпевала, никто из этой бражки не рискнет публично выступить против решений города. Шкуры продажные, они иногда даже сами не сознают, какие они продажные, — злился Франк.

— Чей хлеб жую, того и песенку пою, — заметил я.

— Нет, Лотар, тут я не уступлю, разве что их кран поднимет меня вместе с домом, — сказал Франк и рассмеялся, словно все это была веселая шутка.

— А каковы настроения в твоей поселковой группе? Они-то не струхнут?

— Ну, ты ведь знаешь, трусов всюду хватает... прибавь к этому партийную дисциплину... Да они ради этой дисциплины родную бабушку не пощадят. Но я надеюсь, что еще многие выступят с протестом... Хелен может тебе рассказать все подробности. Пришел бы ты к нам на собрание. Просто послушать. Против этого никто не сможет возразить.

— Нет Франк, они меня выгнали... такое не забывается. Но так, как ты себе это представляешь, у тебя не получится. Ты не можешь открыто выступить против решений совета, не то вылетишь, как вылетел я в свое время. Официально это теперь называется поведение, наносящее урон интересам партии. Все равно как раньше суд чести в прусской армии. Господи, куда ушли те времена, когда наш председатель в Бонне требовал: «Больше демократии!»

— Поживем — увидим. А если так не получится, тогда будем шантажировать Бальке... Метод малопочтенный, но действенный.

— Шантажировать? — не понял я.

— Лотар, у Бальке рыльце в пуху. Мы должны его прижать... Нам обоим известно, что Бальке имеет самое непосредственное отношение к ящикам. Вот с этого конца и возьмемся... вполне реальный путь.

Я заехал в библиотеку за Хелен — у нее были сегодня дела в Кёльне, и она оставила машину мне, потому что сама поехала поездом.

Я дошел до точки, я больше не мог молчать. Я рассказал Хелен про встречу с Клаудией у Паяца, сделав ударение на денежной просьбе, хотя и умолчал о том, как со мной разговаривала Клаудия, скрыл я также, как она скверно выглядела.

Хелен выслушала мой рассказ очень спокойно и ни разу меня не перебила. Потом вдруг сказала:

— Мы продадим пианино. Надо дать объявление в газете. И не возражай, пожалуйста... Я знаю, что ты хочешь сказать, но, если надо решить какую-нибудь проблему, нельзя ждать, пока тебе навяжут решение... И потом, ты теперь должен мне все сразу рассказывать, ты не должен меня щадить. Эту стадию я уже миновала... Интересно, сколько дадут за пианино... как по-твоему? А впрочем, все равно.

Мне хотелось побыть одному, поэтому я поднялся наверх и, к своему великому удивлению, обнаружил себя в комнате у Клаудии. Я провел рукой по клавишам, включил метроном, послушал его тиканье, сел на вертушку, погладил черное, полированное дерево. Потом я встал и остановил метроном и, поскольку беспокойство все еще не оставляло меня, спустился вниз, вышел из дому, а Хелен крикнул:

— Схожу в киоск, за сигаретами!

По дороге я миновал телефонную будку. Она стояла на площади, которая за последнее время стала излюбленным местом сборищ для безработных. Увидев несколько праздношатающихся, я удивился тому, как быстро забыл свои восемь месяцев безработицы, Заметно навеселе, они лихо отплясывали вокруг двух ящиков пива, каждый с открытой бутылкой в руке.