10 минут 38 секунд в этом странном мире [10 Minutes 38 Seconds in This Strange World] [litres]

Для женщин-транссексуалок дорога открыта только в парикмахерские и секс-индустрию. В Стамбуле и без того было слишком много парикмахерш, а салоны красоты располагались в каждом проулке и подвале каждого здания. В лицензированные бордели транссексуалок тоже не пускали. Иначе клиенты чувствовали себя обманутыми и жаловались. В конце концов, как многие другие до нее и после нее, она оказалась на улице. Это было тяжело, утомительно и опасно, каждая машина, которая останавливалась рядом, оставляла отпечаток на ее огрубевшей душе, словно шины – на песке пустыни. Невидимым клинком она разделила себя на две Налан. Одна пассивно наблюдала за другой, замечала каждую мелочь и много думала, а вторая тем временем делала все, что должна была, и вообще ни о чем не думала. Она переживала одно унижение за другим – ее оскорбляли прохожие, самоуправно арестовывала полиция, третировали клиенты… Большинство мужчин, подбирающих транссексуалок, – особые личности, непредсказуемо колеблющиеся между желанием и презрением. Налан уже имела достаточный опыт в этом деле и прекрасно знала, что, в отличие от масла и воды, эти два чувства с легкостью смешиваются. Те, кто ненавидит тебя, могут неожиданно проявить бешеное желание, а те, кто, казалось бы, любит, вдруг становятся злобными и жестокими, как только получают то, чего хотят.

Каждый раз в дни государственных событий или больших международных конференций в Стамбуле, когда черные машины с зарубежными делегатами прокладывали извилистый путь от аэропортов к пятизвездочным гостиницам, раскиданным по всему городу, какой-нибудь полицейский начальник обязательно принимал решение очистить попутные улицы. В такие моменты всех трансвеститов за ночь брали под арест, сметали, словно мусор с тротуаров. Как-то раз после такой зачистки Налан держали в заключении, а заодно пучками выбрили ей волосы и содрали одежду. Ее заставили сидеть в камере без одежды и в полном одиночестве, да еще заходили примерно раз в полчаса, чтобы в очередной раз окатить с ног до головы ведром с грязной водой. Один из полицейских – тихий молодой человек с тонкими чертами лица, – казалось, был неприятно удивлен тем, как его коллеги обходятся с Налан. Она надолго запомнила выражение обиды и беспомощности на его лице и какое-то время даже сочувствовала ему, словно это ему, а не ей пришлось сидеть взаперти в тесной камере, словно он тоже был в заключении, пусть никто этого и не замечал. Утром именно этот полицейский вернул ей одежду и предложил стакан чая с кубиком сахара. Налан знала, что в ту ночь некоторым пришлось куда хуже, чем ей, и после того, как конференция завершилась и ее выпустили, она не стала никому рассказывать, что произошло.