Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Сергей, видимо, заподозрил в затянувшемся молчании неладное. Он тревожно спросил:

— Ты что?

— Скажи, Сережа, а что будет, ежели кто из ваших не выдержит и начнет первым?

— Артамон, ты не вздумай… слышишь? Глупостей не надо. Не вынуждай брать с тебя слово.

Артамон сам не знал, на что надеялся: может быть, что Сергей наконец скажет: «Бери оружие и поезжай» — или предложит ехать вдвоем, немедленно, чтобы порешить раз и навсегда, и будет жутко и весело, как на войне. «Боже мой, какое счастье совершить подвиг и умереть! Не дай мне, Господи, забыть об этом теперь, когда бальная дерзость или стишки в журнал — уже геройство, а вояк былых времен снисходительно называют чудаками. Пускай мы были смешны, как школьники, — один прыгал с балкона, чтоб доказать свою смелость, другой на пари возил Наполеону два фунта чая, третий, приучая себе к небрезгливости, за обедом съел ужа, — но мы росли, мечтая о славной жертве, о том, чтобы однажды отдать жизнь ради чего-то такого… возвышенного, одним словом. Мы и не предполагали, что служить Отечеству можно иначе, чем отдав жизнь. Наши отцы виноваты, что воспитывали нас Катонами, что заранее готовились гордиться сыновьями, павшими на полях сражений… Господи, не лишай меня света твоего!»

Но это была последняя надежда. Сергей сказал «глупости», и Артамону стало тоскливо и досадно. Воспоминания о семнадцатом годе вконец расхолодили его. Артамон пробовал еще бороться с подступавшим равнодушием, искусственно взвинчивать себя, размышляя про подвиги, про героическую смерть, но тщетно. Перетянутая пружина лопнула, воодушевление прошло совсем… мысль о том, чтобы куда-то мчаться с оружием, не вызывала более ничего, кроме скуки и желания ехать поскорее домой.

Ему стало страшно.

— Ты прав, да… — вяло сказал он. — Однако, Сережа, я лягу спать, мне завтра ехать рано.

Устроившись рядом с храпевшим Семичевым, Артамон задумался. Ему казалось, что огромное, нестерпимое напряжение, которое давило его с лета, разрешилось какой-то чудовищной фальшью, как если бы трагедия в пяти актах, заставившая зрителей с трепетом и слезами ждать развязки, окончилась вдруг глупым водевилем или противники, обнявшись, пошли плясать на сцене вприсядку. Оказывается, не из-за чего было спорить, незачем воевать… Две армии, готовые к бою, к крови, к смерти, разделенные сотней шагов, прождали до зари сигнала к атаке, и вдруг полководцы, заклятые враги, до тех пор упрямо отвергавшие все попытки примирить их, огласили приказ: «Боя не начинать, разойтись без обмена выстрелами». И непременно кто-нибудь не удержится и выстрелит, даже если нарушение приказа грозит гибелью, а если все-таки удерживаются, то потом напиваются, лезут на кулаки, буянят — что угодно, лишь бы излить непонятную душевную боль. Боль от ударившей вхолостую пружины, от неразыгравшейся трагедии, светлой и прекрасной, уже невозможной вовеки…