Срочно меняется квартира

Староверов уходит в штурманскую выгородку и, склонившись над картой, что-то кумекает с циркулем в руке. А Крым пытается представить себе, сколько капитан крутился у этих банок, свалов и глубин в погоне за косяками, сколько верст ленты эхолота проползло перед ним и сколько позади бессонных ночей.

А сколько? Ну, если Крыму пошел двадцать третий год, то кэпу вряд ли больше тридцати пяти. «Но он уже кончил мореходку, — думает Крым, — успел погоняться за рыбешкой в двух океанах, потом поплавал на перегрузчике и приехал на это соленое болото, у которого, если верить радисту, более сорока имен». Нет, он, Крым, из океана не ушел бы. Он уже искал судьбу — потолкался в Азчеррыбе. Но дальше прибрежного плавания его не пустили. Там кадровик был мужик-жох. Вообще-то он, Крым, плевал на это болото. Нужда прибила его к этим берегам. Поплавает пару лет, заработает «вид», отряхнет грехи юности и махнет на самый Дальний, на Восток, в Дальрыбу. Там, говорят, кадрами не разбрасываются. А он, Крым, не фрайер и не бич. Он, как отозвался о нем стармех, шаловливое дитя — плод излишней гуманности воспитателей…

— На курсе?

— Ровно восемьдесят! — бодро сообщает Крым. И на сей раз не врет. Капитан опять усаживается верхом на скамью. Опять курит и думает о чем-то своем.

А думает кэп о том, что недурно бы сходить поискать косяки посевернее. Бывает, везет людям. Натолкнутся на рыбу — и за три-четыре ночи наверстывают месячное упущение. Бывает. Но есть доля риска: проплаваешь на этой лайбе туда-сюда — упустишь время. Здесь при народе в хороводе по малости, но перекачиваешь море с борта на борт, кое-что попадает. Это — синица на земле, а там — журавль в небе. Первое — верней. Промразведке веры мало, свои, ухорезы-асы, которые ушли на север, на перекличках темнят: «Нахожусь на переходе, запись слабая, веду поиск». Знаем мы эти записи…

— Иван Андреевич, — спрашивает Крым не то чтобы фамильярно, но с интонацией доверительности, — пару бы таких ночей. А? Завалились бы? Не ночь — малина. Мечта блатных и килечных — ни зги не видно.

— Ты сам не заваливайся. Держись на курсе. Часа через два вылезет и засияет.

— Ни, не засияет. Точно.

Крыму не видно, как капитан поморщился. Уж он-то знает: сменился ветер, потом прибавил, значит, протянет хоть и высокие, но плотные облака, и вылезет луна, огромная и наглая, голубая и бесполезная, красивая и очень не любимая капитаном-директором.

Несомненно, капитан-директор знает многое, но не все. Он знает, какой у него план, и даже знает, как его выполнить, он знает, что луна вылезет обязательно и раз шторм утих, то больше не будет. Он знает, что можно не ходить на базу за хлебом — кок Артемыч выручит: напечет галет из вермишели.

Еще он знает, что неудачные дни протянутся с неделю, а там луна из колеса превратится в тонкий серп и не будет мешать уловам. Вот тогда-то он и перевыполнит все недовыполненное сегодня.

Он помнит, что ему надлежит постоянно поглядывать за морем и воздухом, не полагаясь на утешительность метеосводок, а ожидать во всем подвоха. Он даже помнит, что при выборе курса в сложных метеоусловиях рекомендуется заглянуть в универсальную диаграмму качки и шкалу Титова. И не дай тебе бог выбрать курс, при котором совпадут собственные колебания судна с колебаниями волн, тогда неизбежен резонанс. А резонанс — плохая музыка… Знает, что нельзя тушить водой горящий металл и механизмы, что фреон тяжелее воздуха и ползет низом, а аммиак — легче, и поэтому он собирается в горящих помещениях вверху, что нельзя слепо доверять ни компасу, ни локатору, ни собственной интуиции, — мало ли о чем знает, помнит и не должен забывать капитан-директор?! А вот кто теперь стоит на вахте, старательно тараща глаза в темноту и напевая нечто легкомысленное, он, капитан, не знает. Веселый парень с хорошим аппетитом, тугими мышцами и чуточку себе на уме — мало этого знать о Крыме капитану.