Срочно меняется квартира

— Силен, — поощрительно отзывается Крым и сейчас же задает второй вопрос: — А на пуд дури сколько надо соли, чтобы ее было незаметно?

Митя молчит, и Крым, поскучав без собеседников, тыкается носом в подушку.

Ной спит, старший механик Медведев, вернувшись в каюту, отрывает листок с календаря, по которому можно судить, что до конца квартала осталось три дня, и, прочитав на обороте кулинарный рецепт, тоже ложится спать. Уснул Митя Кишечников по прозвищу Пуд, сладко похрапывает Али Асадов, известный на «Орлане» под псевдонимом Ляля Черная, положив под щеку брезентовые рукавицы и притулившись спиной к теплой трубе, «добирает» на вахте боцман Антон Молчаливый, чутко дремлет в своей самой чистой на корабле каюте, удивительнейший из людей современности Артем Кипариди, а вот Крым не может уснуть. Ему приходит в голову какая-то мысль, и он вскакивает, натягивает тельняшку, прыгает в чужие сапоги и спешит на спардек, чтобы поделиться своей мыслью с Леонидом Игониным.

Игонин, вместе с вахтенными спрятавшись за штабелем ящиков, от ветра, держит банк. «Держит банк» — это значит имеет слово, рассказывает, врет, треплется — как желаете. Известно одно: если банк держит Игонин, то Крыму здесь делать нечего. Крым люто завидует радисту Игонину. Его грубые портовые хохмы и сомнительные остроты тают, как мороженое на сковороде, в сравнении с «беседами» Игонина.

Ни капитан, ни стармех, ни боцман никогда не перебивают радиста, в него не кидают рукавицами, не замахиваются чем попало — его слушают. И Крым ужасно страдает от ревности. И сейчас, только Крым заорал «Привет!», на него зашикали. Рассказывая, Игонин смотрит куда-то выше глаз слушателей, будто там, выше их голов, прямо на небе, написан текст, который он читает:

— …И попробуйте представить себе то очень отдаленное от нас время, когда одни народности называли это море Гирканским, другие — Дайленским, а третьи — Хазарским. Хвалисское, Абескунское, Хвалынское — более сорока названий… А в наше время почему-то утвердилось имя, данное совсем небольшим народом, скорее племенем, — каспиями. Всяк сущий на берегах его давно уже канул в лету истории, но остались летописи, древнейшие письменные документы, все они относятся ко времени уже исторического толка. А как быть со временем, когда и народностей-то не было? Ихтиозавры писать не умели, но они оставили свои автографы.

Вот самый любопытствующий из нас исследователь — Крым однажды очень удивился, когда на берегу, в разломе ракушечной плиты, мы с ним увидели отчетливый и очень большой отпечаток какого-то древнего животного. Не так ли, коллега Крым?

Крым, не слышавший начала разговора и не понявший еще, что к чему, на всякий случай огрызнулся:

— Да пошел ты!

— Ах, как дурно вы воспитаны, Крым Николаевич. Так вот, парни, чтобы никогда и ни в чем не заблуждаться, надо ясно представлять себе соизмерение двух времен: геологического и исторического. Первое время ведет за собой второе, как мудрый старец младенца. Теперь я озабочен изучением времени исторического, чем и занимаюсь в свободное время. И право, представить только: за плечами старца миллионы лет, а за плечами младенца — века, в лучшем случае — тысячелетия. Как считает боцман Молчаливый?