Меж двух мундиров. Италоязычные подданные Австро-Венгерской империи на Первой мировой войне и в русском плену

Представленная на конгрессе тема в общих чертах мне была уже знакома: в 1997 г. в Италии вышла книга историка-слависта из Триеста Марины Росси «Пленники царя: итальянские солдаты австро-венгерской армии в лагерях России»[651], на которую я тогда же откликнулся рецензией в парижском еженедельнике «Русская мысль»[652]. Книга Марина Росси основывалась в первую очередь на дневниках и мемуарах тех несчастных солдат.

Конечно же, история италоязычного контингента в составе австро-венгерской армии интересовала исследователей и ранее, особенно в контексте проблемы ирредентизма и статуса ирредентных, «не воссоединенных» земель.

Итальянский термин «irredento»[653], возникший в 1870-е гг. в патриотической среде, лишь недавно, в разных формах, стал проникать в отечественный обиход. Первоначально им обозначали населенные итальянцами территории — terre irredente, оставшиеся после 1866 г. (т. е. после окончания серии войн с австрийцами за независимость) за пределами Итальянской державы. Вскоре термин перешел и на само население, обитавшее на этих землях, при этом вместе с «не воссоединенными» итальянцами там жили и другие народы — собственно немецкоязычные австрийцы, в том числе тирольцы, а также славяне (словенцы и хорваты). К концу XIX в. оформилось и политическое движение за воссоединение этих земель с Италией — ирредентизм; появились и его деятели — ирредентисты. Возникли и труднопереводимые особенности: так, «irredentista» — это ирредентист, убежденный сторонник воссоединения с Италией, в то время как «irredento» — это просто италоязычный житель пограничных земель Австрии. В настоящее время эту итальянскую терминологию переносят и на другие этносы, причем в русской сфере парадоксальным образом возник отсутствующий у итальянцев термин «ирредента» (существует прилагательное женского рода, к примеру Italia irredenta, т. е. ирредентная Италия) — им стали обозначать автохтонное, коренное население ирредентных земель, в противовес миграционной, «рассеянной» диаспоре.

Книга, представляемая ныне русскому читателю, подводит итоги в исследовании ирредентной проблематики первой четверти XX в., в особенности военного периода: Андреа Ди Микели, проработав всю вышедшую к настоящему моменту историографию, привлек документы из итальянских и австрийских архивов, включив при этом, казалось бы, частную проблему национальных меньшинств в глобальную европейскую историю той эпохи. Наиболее драматичный (и интересный для историков) сюжет, подробно рассмотренный Ди Микели, — формирование из среды пленных италоязычных австрийских солдат тех, кто готов был сменить мундир и воевать на стороне Италии. Ирредентные солдаты (не все) становились ирредентистами… Процесс смены мундира стал и титулом монографии. Идею «смены», выдвинутую российским правительством, реализовать было трудно по разным причинам, о чем также подробно рассказано: лишь небольшой части пленных удалось в итоге одеть итальянскую военную униформу.

Вне сомнения, и российские архивы богаты документами о военнопленных Первой мировой войны, и отечественные исследователи ими уже занимались, но — выборочно. По понятным причинам, их интересовали те контингенты, которые сыграли определенную роль в революции и в Гражданской войне — в первую очередь, чехи и словаки (в меньшей степени, венгры). Такие «тонкие» сюжеты, как национальные меньшинства в составе пленников (а это не только итальянцы из австро-венгерской армии, но и эльзасцы, лотарингцы и датчане из армии немецкой), лишь недавно попали в поле зрения русских ученых[654].

Пленные попадали и на территории, которые теперь оказались за пределами России. Алма-атинские историки недавно рассказали о пленных на территории современного Казахстана, где те были заняты преимущественно устройством дорог — так, в Алма-Ате до сих пор сохранились участки выложенный ими «мощенки». Как пишут в заключении исследователи, «документы свидетельствуют о том, что условия жизни военнопленных были, безусловно, трудны <…>, однако не очень отличались от условий жизни местного населения. Военнопленные в период работ были постоянно обеспечены горячим питанием. Медицинское обслуживание осуществлялось на элементарном уровне. Противоречивым было отношение местного населения к пленным и результатам их работы. Однако враждебного отношения, как правило, не наблюдалось»[655].