Мой друг Адольф, мой враг Гитлер [litres]

В это время Геббельс по-настоящему начал усиливать свои позиции. Гитлер часто заезжал к нему и проводил остаток вечера у него дома, а меня обычно тащил с собой для заключительного аккорда на рояле. Мои марши высоко ценились, а у меня появился относительно новый под названием «Deutscher Föhn», который очень нравился Гитлеру. «Вот что будет играть оркестр, когда мы войдем в Берлин», – часто говорил он, а Геббельс ревниво посматривал в мою сторону. Эти мои умения давали мне особый доступ к Гитлеру, который Геббельс терпеть не мог, и он взял за привычку включать все радиоприемники в доме на полную громкость, когда приезжали мы с Гитлером, чтобы я не мог больше с ними соревноваться. Геббельс вскоре нашел даже лучшее решение.

Он записывал некоторые из самых удачных речей Гитлера и ставил их записи. Гитлер разваливался в большом моррисовском кресле, в полудреме внимая этому звуковому отражению самого себя, утопая в нарциссическом любовании своим звуковым представлением. После этого Геббельс обычно ставил одну из записей Вагнера, просто чтобы перехитрить меня: он понимал, что, когда Гитлер слушает мою игру на рояле, это своего рода прелюдия к тому, чтобы выслушать меня, а этого нельзя было допустить любой ценой.

Единственное, что как-то примиряло меня с Геббельсами, был их бессовестный энтузиазм в поиске спутницы для Гитлера. Я полностью поддерживал эту инициативу. Я полагал, что, если бы он смог найти себе другую женщину, это могло бы несколько успокоить его и сделать более коммуникабельным и доступным. Одной из их кандидатур стала бойкая блондинка по имени Гретль Слезак, отец которой, Лео, был знаменитым оперным певцом, и она сама обладала весьма приятным голосом. Она была не слишком молода, примерно 27–28 лет, но была профессиональной инженю и задавала восхитительно глупые вопросы о нацистах и о том, к чему стремится Гитлер, и правда ли, что он отвратительно относится к евреям, и так далее. У нее самой бабушка была еврейкой, так что вопрос этот не был безосновательным. Гитлер реагировал нормально и пропускал мимо ушей ее слова, заявляя, что ей не нужно забивать голову такими вещами, а лучше думать о том, чтобы приятно провести вечер. Геббельсы сами выключили радиоприемники и подтолкнули меня побренчать на пианино. Я себя чувствовал как человек, играющий фоновую музыку в публичном доме. Тем не менее мне казалось, что все это только во благо, и, если бы нам только удалось заинтересовать его, кто знает, что из этого могло получиться.