Жар под золой

— Значит, тебе легче увидеть меня за решеткой, чем помочь мне или отступить от своих высоких моральных принципов... Отец, мне очень нужны эти деньги.

Тут я вдруг от души пожалел свою дочь, но принудил себя оставаться твердым и сказал ей:

— Ты нас не спрашивала, когда ушла из дому, ты прислала нам открытку из Ниццы и телеграмму из Парижа — из мест, где ты не была...

— А вот была, к твоему сведению, — запальчиво перебила она.

— Ты написала, что у тебя все в порядке. Я твой отец, я хочу, я должен знать, почему моя дочь стала игрушкой в руках у этих людей.

— Ничьей игрушкой я не стала, — горячо возразила она.

— Тем хуже.

Я чувствовал, что мое терпение иссякает, что недалека та минута, когда мне захочется выплеснуть в крике свою боль и ярость.

— Клаудия, ты же всегда была такая рассудительная, почему теперь ты мчишься навстречу гибели, а может, уже и погибла?

Клаудия устало поднялась, лицо ее выражало неприкрытое разочарование. Больше всего мне сейчас хотелось вскочить и прижать ее к груди.

Она сказала, медленно выговаривая каждое слово:

— Ты совсем не хочешь войти в мое положение.

— Для начала неплохо бы рассказать, в чем оно заключается, это твое положение, — ответил я, продолжая сидеть.

Клаудия помешкала, обвела взглядом зал, словно что-то искала, и сказала все так же неторопливо и подчеркивая каждое слово:

— Тогда, отец, и я не стану тебя щадить.

— Щадить? — переспросил я. — Ты мне никак угрожаешь? Я вроде никого не убивал.

— Нет, отец, я тебя предостерегаю.

Я приподнялся, силой заставил ее сесть и начал уговаривать, стараясь не терять самообладания:

— Слушай, Клаудия, ну, допустим, я добуду деньги, а кто мне даст гарантию, что они достанутся именно тебе, а не этим людям? Ты ведь сама сказала, что они зависят от частных пожертвований... А теперь я и сам тебе пригрожу, Клаудия, я ведь знаю, к чему ты клонишь: они тебя послали, а может, ты пришла по собственному почину? Просто они не могли предвидеть, что я обнаружу этот склеп, можно сказать лучший тайник во всем городе, после того как я вдобавок несколько раньше узнал, чем набиты эти ящики. Я твой отец, Клаудия. Пока мое слово на кладбище чего-то стоит, все останется так, как есть, и там, где есть... Сперва мне надо разобраться, что это за ящики...

Она слушала меня, но взгляд ее блуждал по залу. Потом она зашептала, и я ощутил всю глубину ее страха:

— Только ты мог мне помочь, ты, и больше никто.

— Клаудия, — умолял я, — выговорись, расскажи все по порядку, тогда я смогу тебе помочь... Иначе выйдет, что я помогаю не тебе, а этой банде...

И тогда Клаудия вскочила и выбежала из пивной, которая тем временем незаметно наполнилась посетителями. Я не встал. Я не мог бежать за ней. Я все сказал.

Бюлер, поглядывавший на меня от стойки, вопросительно развел руками, я помахал ему: мне не хотелось сейчас быть одному и домой идти тоже не хотелось.

Бюлер подсел ко мне.

— Не сочти за нескромность, Лотар, но ты случайно не с дочкой сидел?

— Бюлер, у тебя ведь есть дочь?

— Дочь и двое внучат. А зять похоронен на нашем кладбище. Впрочем, это ты знаешь.

— Дочь... а чем она, собственно, занималась, я хочу сказать, раньше, как у вас все было?

— Моя дочь... ну, у нас было так... когда ей исполнилось девятнадцать, она вышла замуж, хотя мать ее отговаривала, ну а я не вмешивался, это женское дело. Потом за два года она родила двоих детей. Потом она каждое воскресенье приходила к нам со своими щенками, чтобы наесться досыта, а наевшись, начинала заливать, потому что ее ненаглядный Эгон — да, да, его и впрямь звали Эгон — каждое воскресенье либо надрывал глотку на стадионе, либо задирался с посетителями в пивной и пропивал на этом деле половину зарплаты. Когда детям сравнялось одному семь, другому шесть, ненаглядный Эгон на полном ходу вывалился из поезда, и ни одна живая душа не знает, как это произошло. Зато я знаю. Он в субботу возвращался откуда-то из другого города, где играла его драгоценная «Боруссия», по дороге в поезде он, разумеется, тоже пил и под конец надрался как последняя свинья и, вместо того чтобы открыть дверь туалета, спьяну открыл наружную дверь. Это случается даже и на трезвую голову. Два дня спустя какая-то парочка нашла его на железнодорожной насыпи. Вот так, Лотар, все приходится испытать.

— Это была моя дочь, — сказал я. — Ты прав: все приходится испытать.

— Могу тебе посочувствовать, Лотар, сегодняшняя молодежь, она... Одним лезет в голову всякая блажь, потому что у них работы нет, другим — потому, что им слишком хорошо живется.

— Бюлер, я все время задаю себе вопрос, что мы сделали не так, моя жена и я.