Личная корреспонденция из Санкт-Петербурга. 1857–1862

Теперь уже скончался и пожилой Нессельроде, но под конец он удивил всех тем, как он распрощался с этим миром. Грудная водянка, недуг, который развился у него в последние годы, вследствие подагры, которой он страдал ранее, отпустила, и сложилось такое впечатление, что он может прожить еще несколько месяцев; но восьмидесяти двух летний (человек — В.Д.) — хотелось бы добавить, легкомысленный пожилой господин не надел во время своего первого выезда в умеренную погоду фланелевую рубашку, сел в экипаже рядом с открытым окном, чтобы дышать полной грудью свежим воздухом, которого ему так долго недоставало, и вследствие этого заработал воспаление легких. В среду его состояние резко ухудшилось. В четверг император 20 минут сидел у постели и в слезах покинул комнату человека, высочайший авторитет которого в политических делах он уважал с юношеских лет, и который вот теперь должен был покинуть его: «Sire, je ne peux plus vous être utile[1185]». В четверг вечером (его — В.Д.) дети позвали английского священника. Старик был рожден на английском корабле, во время путешествия его родителей в Лиссабон[1186] и всегда принадлежал англиканской церкви. Когда вошел священник, Нессельроде объявил, что он еще недостаточно подготовился. Он велел принести ему молитвослов и попросил священника прийти утром следующего дня. Когда тот предстал пред ним в другой раз в пятницу, старик спросил прежде: мог ли он небритым и неодетым, каким он и был, приступить к религиозному обряду. После того как он принял причастие, он поблагодарил священника словами: «Я надеюсь, что снова приду в Вашу церковь на Пасху». Хрептовичу, который прочитал ему список новых берлинских министров, он сказал: «Ce ne sont que des doublures[1187]»; пожилому Рибопьеру, который хотел попрощаться с ним: «Non non pas adieu, mais au revoir[1188]». То, что он просил великого князя Константина: «Monseigneur, sauvez la Russie![1189]» — не очень лестное для Александра II — я воспроизвожу с «On dit[1190]». Кроме того, накануне ночью он подвергся опасности сгореть; он же не переносил, чтобы кто-то сидел над ним. Ночью ему вдруг понадобился свет. Спичка не хотела гореть; он отбросил ее. Но спичка тлела, чего старик уже не заметил; начала гореть подушка, но в то же самое время на запах дыма из соседней комнаты прибежал сын. Вечером в пятницу к нему пришел Штиглиц; он разговаривал с ним о делах и текущих событиях — его любимое выражение — и напомнил ему, что он все еще не получил обратно книгу Генца[1191], которую одолжил барону три месяца назад. Пожилому Мейендорфу он сказал о книге Фарнхагена[1192], которая лежала у его кровати: «жаль, не хватает еще ста страниц». В воскресенье утром он продиктовал распоряжения в отношении своего погребения, которое должно было быть в наибольшей степени простым, а затем тщательно прочитал написанное. Затем он сам написал баронессе Зеебах[1193] письмо. В 4 часа по полудни он стал постепенно терять рассудок; в 8 вечера он скончался.