Личная корреспонденция из Санкт-Петербурга. 1857–1862

Город в неописуемом смятении; каждый думает о том, что еще должно произойти. Полиция удвоена; все Dworniks на своих местах и днем, и ночью.

Наряду с этим в гвардейском офицерском корпусе вновь распространяются дурные идеи. В гвардейском саперном батальоне[1235] три или четыре офицера были обвинены в распространении запрещенных писем. В Измайловском — один офицер открыто призывал к восстанию. Расследованиями усердно занимается комиссия. Сегодня арестован граф Ростовцев, флигель-адъютант императора[1236]. Император плачет весь день. Василий Долгоруков, шеф тайной полиции, в своей беспомощности хочет все замять, чтобы Европа не была плохого мнения о России. Суворов[1237], который был у Гольца утром во второй день после Троицы и сказал ему, что «возмутители спокойствия несколько утихомирились и поджали хвост», сжимает с вечера понедельника кулак от гнева из-за того, что не может привлечь ни одного поджигателя. Довольно, вся эта история ужасна.

Однако ожидается новая эра: в день празднования тысячелетия Российского государства в Новгороде[1238].

Тем временем, остзейские провинции ведут пока сказочно-спокойное существование. На них и на Финляндию русский смотрит с завистью. Особенно его раздражает германский мир, который упорно сохраняет себя и свои институты, и к тому же спокойно прогрессирует в культурной, духовной и экономической сферах. Перед лицом возрастающего славянского национального чувства лучшее управление балтийских провинций может иметь роковой исход. Несмотря на все золочение, русский остается варварским кочевником — колышущаяся пашня старательных соседей раздражает его алчность.

Пирх[1239] уже назначен сюда, я же отправляюсь отсюда через две — четыре недели, чтобы трудиться на Вильгельмштрассе. Так, по меньшей мере, пишет Теремин, при этом делает мне предложение, отправиться в Константинополь в качестве первого, что я, конечно, не сделаю. Гольц недоволен всем этим делом, поскольку мы очень хорошо ладили друг с другом и вместе проводили дни напролет. Некоторые темы с дорогим графом лучше не затрагивать, поскольку он настолько консервативен, что в этом дурном мире он будет иметь печальный опыт. Лишь в непроизвольные моменты он нашептывает мне: «единственный элемент, которым мы могли бы теперь хвастаться перед заграницей, это компактная масса прогрессистской партии».

Что я должен делать в министерстве рядом с Ранцау, Абекеном и Хепке[1240], я пока не знаю. Но скоро это все разрешится. Тем временем, Моренгейм[1241] пишет, что Грунер на верном пути, чтобы сойти с ума, да и головные боли Бернсторфа на нервной почве внушают опасения. Будберг готовит теперь свое место в Париже, и Киселев говорит об отставке.

От Бисмарка получил письмо из Парижа. Его будущее сокрыто от него во тьме — Париж или пост министра-президента. Он пишет: «я все еще сижу, как птица на крыше... Политический барометр показывает «без перемен», решение консервативно, солидарность династий, сохранить то, что есть, тип удовлетворения и добропорядочности. Россию недооценивают, а эффект ее кризисов переоценивают.

Час настал».