Личная корреспонденция из Санкт-Петербурга. 1857–1862

Мы отобедали в небольшой зеленой столовой, где висели портреты отца пожилого графа[1197] и его тестя, министра финансов графа Гурьева[1198]. Кроме супружеской пары Хрептович, Кённерица и меня там также был еще и Плессен.

Старик съел с большим аппетитом полтора блина, выпил после супа свою мадеру, затем Moselle mousseux[1199], которое ему очень понравилось, и попробовал все блюда. От удивления мы не могли прийти в себя. Никакого кашля, никакой тревоги, никакого свидетельства прошедших страданий. Самым заметным, однако, была его душевная свежесть. Последние дебаты по гессенскому вопросу, за которыми он внимательно следил в высоко оцениваемой им «Крестовой газете»[1200], равно как и новое территориально-административное деление и прочее — очень занимали все его дни. Он справлялся о Шульце-Деличе[1201]. «Один англичанин, — произнес он, — сказал однажды одному пруссаку, что Англия с радостью отказалась бы от своего Self Government[1202], если бы она могла получить такое же управление, как прусское. И сейчас это самое хорошее управление — и замечательную армию у Вас хотят разрушить. Это гладко не пройдет; это закончится государственным переворотом».

И тут вмешался Плессен, который всегда получает удовольствие от того, что впутывает меня и других в политические дискуссии и при всей дружбе подливает масло в огонь: «но, господин граф, господин ф<он> Шлёцер и Кённериц презирают «Крестовую газету»; они оба — дитя своего века, которые читают только «Фольксцайтунг»[1203] и «Национальцайтунг»[1204]. И уже после этого наш разговор — к тому времени мы уже вышли из-за стола — стал оживленным, поскольку граф захотел наставить меня на путь истины. Из всего, что он сказал, изливалась большая любовь и уважение к Пруссии. Тут мы дошли до Наполеона I[1205].

«Наполеон, — сказал граф, — был великим в отношении управления и стратегии; в остальном же — негодяй. Вы бы это и сами почувствовали, (если бы сопереживали тому — В.Д.) как он жестоко обошелся с бедной Германией». При этом пожилой господин все более оживлялся и каждую секунду поправлял свои очки — свидетельство его большого волнения.

Я возразил ему: «но Германия ему косвенно многим обязана, поскольку без него мы бы и не вышли из болота Священной Римской империи[1206]».