Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

Достоевский постоянно ставит этот свой «experimentum crucis» (эксперимент на кресте), беря не просто крайнюю ситуацию для испытания морального сознания человека, но испытывая самое природу человека в ее христианско-религиозном смысле. Да, писатель делает отсылки к каким-то социальным причинам т а к о г о рода поведения и чувств своего героя, но они не являются сущностными. Герой Достоевского осознанно раздавливает в себе человека, чтобы увидеть, что же еще в нем содержится, помимо «тварной его природы». Выводы его неудовлетворительны. В э т о м человеке нечего защищать по сравнению с его героями из «Бедных людей» или из «Униженных и оскорбленных». Внешне все в нем совпадает с предшествующими персонажами – социальная растоптанность, отсутствие каких-либо опор в обществе, но у тех – у Макара Девушкина, у Настеньки – была природная (и христианская) гуманная душа, простосердечность, эмоциональность. Здесь же – гадина, паук какой-то… Но и человек… из «подполья».

В западной традиции поиск такого героя был в определенной степени осуществлен маркизом де Садом, аббатом Прево, даже Ж.-Ж. Руссо в «Исповеди», рядом английских авторов. Но эта вторая сторона человека – испорченная – понималась европейскими просветителями не как нечто изначально искаженное и не подлежащее исправлению, но как заблуждение, искривление природы, которое может быть подвергнуто воздействию прежде всего просвещения и культуры. Любопытно заметить, что в западной – не столько христианской, но цивилизационной традиции, достаточно укоренившейся была идея «индульгенции», выкупа, а не искупления грехов. То есть грех полагался находящимся как бы вне самого человека и попадавшим в него через «испорченный фильтр», выражаясь современно. Поэтому его и можно было «изъять» из человека при помощи определенных процедур.

Русская традиция не может с этим согласиться никоим образом. Достоевский здесь как раз и выступает самым верным сторонником русского православия. Но при этом он продолжает свой experimentum crucis. А что если поместить в душу человеческую «избыточное» количество грехов, грехов еще только помысленных, но не исполненных самим человеком (вот Ставрогин в «Бесах», что это такое, как не гениально провиденное Достоевским то греховное состояние человеческой природы, кое нынче понемногу принимает характер эпидемии), раздавить его этой тяжестью, что тогда будет? Есть ли надежда на спасение т а к о г о человека, остается что–либо в нем человеческого, будет ли с ним Бог? И что делать остальным людям, увидевшим такой грех, спасет ли это человечество от его повторения?