«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

По возвращении в Петроград я просила его зайти ко мне. Объяснение происходило очень странно и тяжело. Мы не были знакомы с ним близко, и вторжение в столь интимные отношения его с Верой вызывало у меня неприятие, тем более что рождение ребенка оказалось для него полной неожиданностью. Мы оба делали вид, что все как нельзя более обыденно и просто. Он тотчас же собрался ехать в Медведково — и поехал. Это был первый и последний раз, когда он видел свою дочь.

О судьбе его точно ничего не знаю. Был ли он убит на фронте, или бежал с отступавшими белыми войсками и оказался где-нибудь за пределами родины, аллах ведает.

Вскоре мы были отрезаны от Медведкова (времена Юденича и пр.[112]) — Уже в 1919-м какой-то пеший «ходок», пробившийся из этих мест, принес записочку Манцочке или мне, не помню точно, от Маруси — сестры Веры. В ней сообщалось, что Вера умерла от уремии, как и предсказывали врачи, оставив сиротой годовалую дочурку. Маруся стала ее второй матерью и воспитала вместе с Иринкой, собственной дочерью[113].

Через некоторое время, когда железнодорожное сообщение с Бологим возобновилось, мы с Манцочкой стали добиваться разрешения поехать на могилу к Вере. К тому времени Урицкий, который был в эмиграции дружен с Верой и мог бы помочь нам в этом деле, был уже убит, но на улице Дзержинского (прежняя Гороховая) работал его племянник Борис, тоже хорошо знавший Веру. Мы добились приема у него, рассказали о смерти приятельницы его дяди, об оставшейся сиротке Наташе; он очень огорчился и помог нам. Мы воспользовались полученным разрешением не сразу, а когда приехали в Бологое, могилы не нашли.

Позднее имение Пущина, Медведково, было конфисковано, и сам генерал с остатками семейства переселился в Петроград, на Васильевский остров, угол Большого проспекта и 1-й линии, бывший дом Кёнига (так называемого Zuckerkönig’a), где я и навещала маленькую Наташу.