Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Сохранившаяся переписка попавшей в немилость Аграфены Волконской позволяет ощутить царившую при дворе атмосферу постоянной вражды, заискивания и соперничества. Брат княгини А. П. Бестужев-Рюмин рассчитывал получить новый чин с помощью австрийского посла графа Рабутина и советовал сестре к нему «в любовь себя привести». Сама опальная дама выясняла, кто сейчас находится при дворе в «кредите» и с кем следует «искать дружбы». Член Военной коллегии Егор Пашков искренне радовался падению «прегордого Голиафа» Меншикова и описывал нравы придворных, которые «друг перед другом рвутца с великим повреждением» и «при дворе всякий всякого боитца».[708]

Донесения послов 1728–1729 гг. рисуют картину интриг и склок внутри «мишурного семейства» Долгоруковых в борьбе за царские милости. Сначала князь Алексей так поссорился с Остерманом, что оба «поклялись погубить друг друга». Затем переругались уже отец и сын; в сентябре 1728 г. Лефорт отмечал, что «семейство Долгоруковых состоит из трёх партий, противных друг другу; барон Остерман сумел приобрести себе доверие всех и даже служить им в роде оракула».[709]

Затем с помощью фельдмаршала В. В. Долгорукова удалось примирить Остермана и князя Ивана — но это вызвало зависть отца последнего. По сведениям испанского посланника, Алексей Долгоруков приложил все усилия, чтобы поссорить Петра II с Иваном и «провести» в фавориты другого своего отпрыска — Николая.[710] С помощью царицы-бабушки Евдокии Лопухиной интриган хотел удалить от Петра и самого Остермана, но столкнулся с достойным противником и вынужден был уступить.

Благодаря таким отношениям в своём окружении Пётр II получал уроки лицемерия. «Нельзя не удивляться умению государя скрывать свои мысли; его искусство притворяться замечательно. На прошлой неделе он два раза ужинал у Остермана, над которым он в то же время насмехался в компании Долгоруковых; перед Остерманом же он скрывал свои мысли: ему он говорил противоположное тому, в чём он уверял Долгоруковых», — удивлялся Лефорт зимой 1729 г. При наличии желания и воли это соперничество помогло бы молодому царю постичь науку управления людьми — но этого желания он как раз и не проявлял.

Сохранившиеся портреты не дают возможности сказать что-либо определённое о характере внука Петра Великого: на них изображён в парадном облачении — латах, мантии, пудреном парике — рослый светловолосый мальчик с миловидным, но не очень выразительным лицом. «Он высокого роста и очень полон для своего возраста, так как ему только 15 лет. Он бел, но очень загорел на охоте; черты лица его хороши, но взгляд пасмурен, и, хотя он молод и красив, в нём нет ничего привлекательного или приятного», — так описала Петра год спустя жена английского консула Уорда. Но и другие часто видевшие Петра при дворе иностранцы утверждали, что он выглядел старше своих лет.