Электронная книга - «Моя ненавистная любовь (СИ)». Краткое содержание книги:
— Игнил, говори со мной, — повторила Хартфилия. Она не хотела умирать в молчании.
Он говорил, не понимал, что говорит, но говорил, и запоминал каждое ее слово. Запоминал ровные черты лица, милые щечки, красивые, самые волшебные глаза на свете цвета шоколада, что так он полюбил после этого дня, и шелковистые волосы, которые запутывал в пальцах, которые он хотел бы вымыть от пепла и крови и увидеть их настоящую красоту. Он хотел бы ее встретить потом, поговорить обо всем, что его гложет или пошутить, чтобы услышать ее звонкий смех, без хрипа и кашля с кровью. Она была прекрасна даже сейчас, грязная, израненная и умирающая, но он хотел увидеть больше, хотел запомнить еще больше, чтобы это въелось в кору мозга и не исчезло, даже если он захочет.
— Игнил, у тебя есть дети? — Лейла зацепилась за его рубаху, сжала покрепче в кулаке, чтобы хоть что-то почувствовать, потому что нечеловеческий жар этериаса исчезал для нее с каждой секундой.
— Племянник, Нацу, но он для меня давно стал моим мальчиком, — ком вставший в горле мешал говорить, поэтому его голос дрожал, или дрожал от слез, или от очередной потери, слишком значимой потери.
— А у меня дочка, ее зовут Люси, ей шесть, еще совсем ребенок. Я ее так люблю, — ее голос надорвался на этот раз не от кашля, теплые глаза застелили слезы не от физической боли, и ее кровавые посиневшие губы все так же улыбались, но эта улыбка была другая и так знакомая Игнилу: Игнис улыбнулся ему так же, когда в последний раз попросил позаботиться о Нацу. Драгнил хотел услышать ругательства, обвинения в его сторону, но она просто рассказывала про дочь и не жалела о своем поступке.
Ее тело холодело, тонкими пальчиками она не могла удержаться за этериаса, не чувствуя уже ничего, грудь практически не вздымалась при дыхании. Драгнил не прекращал говорить и прижимать к себе, так крепко, что наверно человек бы почувствовал боль, не прекращал закрывать раны, словно это могло остановить неизбежное и оставить здесь, в живых еще ненадолго.
— Спасибо тебе, — она улыбнулась в последний раз и закрыла глаза навсегда.
***
Это была весна. Холод суровой зимы не отступал, тусклое солнце предпочитало прятаться за облаками. Деревья в мире этериасов были высокими и хвойными, они практически не изменились за месяцы вечного мороза. На земле до сих пор лежал снег, медленно таявший, что создавало много слякоти, трава, что лежала под сугробами, потеряла свой насыщенный темный оттенок и сливалась с грязью, проростки цветка диегерсии, что подобно одуванчикам, росла везде, еще не вылезли из-под земли и не разукрашивали этот темный мир. Картину с блеклым пейзажем еще весь месяц будет сохраняться перед глазами этерисов, гибридов и диких. Красная и черная кровь, мертвые тела, возможно, это даже будет не сильно выделяться, их заметят только самые внимательные, те, кто очень увлечен, но их крайне мало, яркий пейзаж с края горы намного занимательней. Оттуда было видно ночное небо с мириадами рассыпанных звезд.
Игнил хотел бы посмотреть на ночное звездное небо, в их мире оно всегда было очаровывающим. Он видел, как кончик рога торчит из груди, слышал как кричал и взывал велнус, которому кажется принадлежал этот рог, но после удара он окончательно разломался и оторвался от головы, так же как и остальной наружный скелет. Игнил хотел увидеть ночное небо, он поднял глаза, но кроны полных хвои веток высоких деревьев с голыми столбами внизу, закрывали небосвод. И тогда он перевел взгляд на Люси. Губы дрожали, в глазах появилось больше слез, зрачки расширились, что он мог увидеть в них собственное отражение. Его красные, когда-то розовые волосы, потемнели, стали коричневыми, природного для людей цвета, по подбородку стекала кровь, и рог торчащий у него прямо из груди. Первые секунды он даже забыл, что ему больно, настолько больно, что умереть можно. У Драгнила вырвался смешок. Он умирал. И умирал бы, даже не будь этого рога в груди — этериасы без проклятья не живут долго. Он знал, что его конец скоро, предупредил об этом Люси во что та отказалась верить и просила перестать говорить такие глупости, но все оказалось даже быстрее, чем он предполагал.
Его тело пронзила острая боль, ослабло и начало падать. Он не знал откуда у него взялись силы выставить руки вперед и удержаться на них. Наверно, родительский инстинкт, самый сильный у этериасов, не позволял навредить Люси и внукам.
Игнил смотрел на нее сверху, и ему не нравилось ее выражение лица. Она была похожа на мать, ее полная копия: в первый раз увидев ее в горящей комнате, Драгнилу на секунду показалось, что перед ним лежит Лейла. А потом это казалось, когда она внезапно появлялась перед ним, когда смотрела на него слишком долго. Игнил любил представлять, что именно так на самом деле выглядела Лейла, и ее яркая радостная — не предсмертная улыбка — выглядела именно так же ярко, как у Люси.
Перед глазами плыло, нестерпимая, режущая боль, разносилась по каждой клетке тела. Но он держался, его держала здесь этери племянника, все еще подверженная опасности.
— Игнил… — прошептала Хартфилия. Она задыхалась, судорожно глотала воздух и задыхалась. Она не могла, не могла видеть, как он бледнеет, по телу стекает кровь и как падает на нее, пропитывая ткань. Она смотрела в глаза, что приносили ей успокоение долгие месяцы, что помогали в тяжелое время, в которых даже сейчас была бескорыстная забота. Серо-зеленый цвет омрачался, блеск жизни из них исчезал.
— Прекрати, тебе нельзя… — руки подкосились, но он успел удержаться и не упасть. Горло саднило, рот был полон крови, он не мог говорить.
Он смотрел на Люси и пытался взгляд передать свои извинения, чтобы она прочла это четко и ясно, чтобы ей не казалось, что она поняла что-то не так.
Игнил жалел о многом и ему бы не хватило слов, чтобы передать, как ему жаль, как он виноват перед ними, и как это убивает. Он учил Нацу с Люси не винить себя, уметь жить будущим, но он не был таким. Он всю жизнь боролся с лежавшей на его плечах виной о смерти сына, брата и исповедницы, которых он не смог уберечь. Он всю жизнь извинялся перед мертвыми, всю жизнь мечтал о светлом будущем, и всю жизнь забывал о настоящем, от которого старательно убегал, скрываясь в себе и в вине. Только перед порогом смерти, он понял, что извиняться он должен был перед живыми.
Сейчас больше всего на свете, Игнил хотел извиниться перед Нацу и крепко прижать к себе напоследок. После того дня Нацу все время был рядом. Он поддерживал, не жаловался, когда Игнил перевалил на него всю работу главы семьи в слишком раннем возрасте, потому что Игнил забывался в собственной вине. Нацу спорил и пытался вразумить его снова использовать проклятье, потому что просто не хотел потерять его слишком рано, как потерял отца. Игнил не слушал его, отмахивался — Нацу ребенок, он ничего не понимает — а потом стал жить в комнате в глубине секретных проходов, оставив племянника совершенно одного. Игнил был с ним физически, но не морально — он должен был стать Нацу отцом, что наставит, поддержит и станет примером. Игнил не был ни хорошим отцом, ни достойным примером. Нацу справлялся со всем сам и заслуживал хотя бы элементарного «Прости, я не должен был тебя оставлять».
Игнил понял это слишком поздно. Теперь он умирал с дырой в груди, нависнув над этери племянника, которую не смог достойно защитить и оставлял одну среди троих голодных велнусов. Он не мог что-либо сделать. Смотрел в глаза Люси, и просил прощения хотя бы у нее: он не спас ее мать и не спас ее. Что может быть хуже перед смертью? Он готов умирать сотни, тысячи раз, чувствовать эту боль вечно, лишь бы Люси выжила. Нацу не перенесет ее смерть.
Он думал остатками здравого рассудка, что он может сделать? Как спасти? Как все изменить? Ничего. Он не сделает ничего. Воздуха не хватало, боль ощущалась слабее, мир тускнел в глазах. Ни-че-го.
— Игнил, — Люси было больно. Страшно. Но не за себя. Навряд ли она осознавала на кого ее оставил Игнил. Ее не волновало ничего — у нее на глазах умирал ставший таким же близким, как Нацу, этериас. Умирала часть ее семьи. Часть ее новой счастливой жизни.
Неожиданно с лица Игнила исчезла встревоженность, морщины разгладились. Губы изогнулись в улыбке.