Моя ненавистная любовь (СИ)

Люси проснулась от крика. Думала это был ее собственный, теперь сомневалась в этом.

— Нацу, — Хартфилия позвала его, он не среагировал, продолжал смотреть в одну точку и до побеления, до боли сжимать волосы в кулаках.

Люси привстала и почувствовала небольшую боль по всему телу, начиная от затекших конечностей до спины, но все, к радости, быстро исчезло — от появившихся после беременности проблем со здоровьем и произошедшего она устала слишком сильно, чтобы переживать о них даже сейчас. Она придвинулась к Нацу и приобняла за плечи — он дрожал, как маленький котенок, промерзший под дождем.

Этериас дрогнул и резким движением посмотрел на нее. В его серо-зеленых глазах она успела увидеть боль, отчаяние и вставшие слезы. Люси не успела что-либо сказать, как этериас крепко прижал ее, будто вдавливал в себя. Он гладил ее и глубоко вдыхал ее запах. Люси знала, что сейчас она должна его обнять, а через пару минут он ее уложит и продолжит обнимать, подстроившись, чтобы ей было удобно, просто будет молчать и касаться ее, чтобы чувствовать — она жива. Это стало его ритуалом: с утра, перед уходом из дома, приходя, ложась спать. Ему было необходимо это. Так же как и ей было необходимо чувствовать, что он рядом.

Из груди вырывался судорожный вздох, она прижалась к нему в ответ и закрыла глаза, позволяя страху исчезнуть без остатка.

***

Их постель была огромной, человек пять на ней могли улечься без малейшего стеснения, она была высокой, для маленьких детей взбирание на нее станет самым настоящим приключением, а еще была до безумия мягкой, стоит тебе лечь, и ты проваливаешься в пушистое облако, разум и тело утопали в нежности простыней и легкости ваты. Люси любила и ненавидела эту постель. На ней она провела свою первую ночь с мужчиной, безжалостную, с желанием причинить ей больше боли, на ней она провела свои лучшие ночи, полные любви и блаженства, с этим же мужчиной. На ней она сходила с ума от отчаяния и безысходности, на ней она предавалась самым заветным мечтам. На ней она видела страшнейшие кошмары и сладостные сны. Люси любила и ненавидела, не одновременно, поочередно. Сейчас, когда горе затмило радость прошедших месяцев, Люси ненавидела.

Их постель была большой, настолько, что один человек в ней терялся, и ее край казался таким далеким, словно она в озере и, чтобы выйти на берег, до него нужно доплыть. На такой кровати должны спать как минимум человека два, особенно любовникам, которым требуется много пространства для проявления своих неудержимых чувств, или бегать и прыгать на ней, как маленьким детям, а потом без страха падать в объятия мягкости. Большая, но для них она была в самый раз, даже если во сне они прижимались друг другу в уголке, вместо того, чтобы раскинуться по всей ширине в форме звездочки.

Люси задавалась вопросом: почему она так часто на ней одна?

Она любила Нацу, любила засыпать с ним вместе, перед этим в очередной раз помечтав вместе о будущем, любила спать в его жарких объятиях, в любом из смыслов, любила с утра валяться вместе, пока остатки сна не уходили окончательно. Хартфилия часто просыпалась одна — Нацу был жаворонком, да и обязанности не всегда позволяли отдыхать, однако он обязательно приходил, садился рядом и аккуратно будил ее, не понимая, что от его поглаживаний Морфей не уходит и все еще остается вместе с ней, утягивая обратно.

Но все из этого закончилось, как-то слишком резко, что исповедница до сих пор не осознала, что ничего из этого уже нет. Началось все с рухнувшей в миг непомерной работе главы великой семьи, затем и их ссора, что разрушила все, будто работники разбирающие дом медленно, чтобы никому не навредить, в один день не выдержали и бездумно снесли все до фундамента, оставив камни одиночества и пыль прежней единости. Они больше не мечтали вместе, он не навещал ее с утра, даже во сне они, наверно, лежали по разные стороны огромной кровати, и Люси мерзла — ей не хватало тепла, что всегда было рядом с ней. На одной кровати они отворачивались друг к другу спинами, отчужденные и одинокие с болью в сердце.

Сейчас это Хартфилии казалось чем-то очень далеким, будто воспоминанием из беззаботного яркого детства, но она знала правду — прошло всего лишь неполных два месяца. Дело было не в датах и календаре, за которыми в мире этериасов она перестала следить, ведь вместе с Нацу она совершенно забывала о времени. Нет, она просто помнила. В ее памяти хранился каждый день от пробуждения до сна, от каждого съеденного блюда до сказанного слова, отчетливо, как в пленке или в чьем-то поразительном проклятье, способным путешествовать во времени или хотя бы астральным телом перемещаться в нем.

К сожалению, среди них были худшие из ее воспоминаний. Порой стоило ей закрыть глаза и перед ней всплывали те самые моменты, самые ужасающие моменты ее жизни. Она пыталась убежать, скрыться от этого, будто так она могла создать иллюзию, что все хорошо, ничего не произошло, просто они с Нацу поссорились, а Игнил где-то в секретных комнатах коридора или следит за работой гибридов. Игнил где-то здесь, он в поместье, вечером они придут в гостиную и вместе поговорят за чашечкой чая. С Игнилом все хорошо, он не мертв. Но как в это можно было поверить, когда весь дом погрузился в уныние и печаль? Она тихо плакала и винила всех на свете, особенно Нацу, который так заботился об остальных, что не установил защиту в собственном доме, особенно себя — зачем она потащила его на прогулку? Игнил отговаривал ее, но она, как всегда, упрямо настояла на своем. Злость к себе и несправедливости мира терзала ее сердце вместе горем и бесконечными сожалениями, не оставляя на нем живого места, где не было бы ран и боли. Она срывалась на остальных, высказывала каждый свой каприз, и срывалась на крик, потому ее не устраивало ничего — ничто не было так, как должно быть. А потом лежала одна на постели, ведь из спальни она практически не выходила, не видя в этом никого смысла — именно здесь она чувствовала защищенность, что ее никто не найдет, не утащит отсюда и не сделает опять больно. Там она много-много думала и плакала. Плакала и думала.