Недуг бытия (Хроника дней Евгения Баратынского)

Он во все глаза смотрел на знаменитого озорника.

Коренастый крепыш с черными, коротко стриженными кудлами, ярко присоленными сединой, с горячими красноватыми глазами был кроток и любезен. Он сказал, что очень наслышан о Баратынском от кузины своей Аграфены Федоровны, да и по журналам читал с неизменным удовольствием и рад очному знакомству после того, как Финляндия свела их заочно и даже, некоторым образом, породнила.

Проговорив это, Федор Иваныч бесцеремонно мазнул густым взором по лицу собеседника и повел речь о скуке московской и о своем намерении удрать в ближайшее время в Петербург — "для освежения мыслей и чувств".

Вечер был тусклый, несмотря на все усилия княгини Вяземской, маленькой брюнетки с ломким голосом и смелым, заразительным смехом. Все словно собрались посидеть и помолчать перед долгой дорогой. Даже сам хозяин, сонливо покачивая ершистой головой, почти не вставал со стула, изредка производя неприятный звук своими шаркающими под столом ногами.

Муханов попытался возобновить откровенный разговор о петербургских томленьях.

— Российская действительность чревата… — произнес он начало полюбившейся ему фразы, но Вяземский, пресерьезно наморщив и без того морщинистое грубое лицо, сделал предупреждающий знак рукой:

— Да, чревата матушка наша! Но, знаете, она очень, очень хвора. А прибегать к кесарскому сеченью опасно.

Толстой бухнул густым стонущим хохотом. Вера Федоровна укоризненно погрозила мужу пальчиком.

Петр Андреич, любезно улыбнувшись смешавшемуся юноше, поспешил сменить тон и заговорил профессорски:

— Аристотель описывает три формы правления. Первая — это монархия.

— Монархия, — послушно повторил адъютант.

Вяземский не удержался от иронического кивка, долженствующего выразить уважение к понятливому оппоненту.

— Монархи, однако ж, скоро вырождаются в тиранов, — князь сожалительно чмокнул губами. — Вторая форма — демократия. Но господство демоса грозит переходом власти в руки черни. — Он расстроенно покачал головой и остро глянул из-под очков. — Засим следует аристократия, которая с неизбежностью переходит в о-лигар-хию… — Петр Андреич широко повел рукою и обаятельно улыбнулся. — Выбирайте любую. По мне же, скажу вам признательно, хрен редьки никак не слаще.

— Но существуют, очевидно, и иные формы, — пробормотал вконец обескураженный Муханов.

— О, несомненно, — живо согласился князь и, уважительно поклонившись, отсел к Баратынскому.

— Мне ужасно досадно, что вы так мало пишете. Отжените лень свою, вы ведь еще молоды.

— Четверть века, — отвечал Евгений, улыбаясь. — А век наш скоро старит. И сам старится весьма нелениво.

— Да, да, — подтвердил Вяземский. — Но все-таки… Вам необходимо живей ввязываться в драку. — Он проницающе блеснул очками. — Подозреваю в вас и злость славную, и пыл полемический. Нынче ко мне пожалует Полевой. Я подбил его на журнал, он понятлив и боек. "Телеграф" не скушен — а это уже важное достоинство. — Князь взял гостя за локоть и подвел к окну. Евгений лишь сейчас заметил, как толсты стены дома Вяземских: подоконник был широк, как подошва бойницы. Низкие потолки дополняли сходство с крепостью или монастырем.