Недуг бытия (Хроника дней Евгения Баратынского)

Князь сардонически рассмеялся:

— Мечтатели. Романтики. Пламень воображения… Вы верно писали в статье своей: истинные поэты потому и редки, что должны обладать свойствами прямо противоположными: пламенем воображения творческого и холодом ума поверяющего. Я, в свой черед, полагаю, что свойства сии следует отнести и к истинным политикам. Таковых у нас нет покамест, и вряд ли когда они появятся. — Вяземский сделал несколько сердито шаркающих шагов и пересел на диван, спинка и подлокотники которого были изрезаны изображеньями скрещенных мечей и штандартов.

Ранние зимние сумерки, постепенно плотнея, наполняли кабинет. Стало теснее, мгла округлила углы и сблизила крупные предметы.

— Меж собакой и волком, — с усмешкой молвил Вяземский и поправил большое жабо, напоминающее сейчас распластанного на темной воде лебедя, — Я не зову лакея — посумерничаем?

— Да, конечно.

— Давеча я с Полевым на Байронов счет спорил. Он видит в Байроне театрального романтика, гения, идущего пред толпой, — и только. Мне же Байрон дорог потому, что краски его романтизма сливаются с красками политическими, что он откровенен до конца. — Князь хлопнул себя ладонями по коленям. — Ах, как жаждется иной раз выговориться до конца! Все, чем душа изболела, чем мозг отравлен! До угара, до ошиба! До выноса всех святых! Ведь мысли наши не только не проявляются в жизни, но и не высказываются на бумаге даже!

— Что до Байрона, — уклончиво сказал Баратынский, — то, как мне кажется, главное в нем — это месть и презрение. Мне сии чувства непонятны… Но статочное ли дело — беспощадно наказывать младенца или одержимого горячкой? Можно ль карать заблудших, но заблудших в поисках истины?

— Карают, однако ж. И карают не только участников, но и просто любопытствующих. Вы человек военный и, стало быть, знаете, как скоры на расправу наши военные начальники. Вспомните семеновцев, вспомните бунт чугуевский… — Вяземский угрюмо сгорбился и прикрыл колени полосатым пледом. — Стреляли картечью. В толпу, по невинным зевакам. Среди убитых были женщины, детишки. — Он сошвырнул плед на пол и зашагал по комнате. — А поиски истины честными мечтателями — что сказать об них и о честности? Честность всегда была гонима в России. Аракчеев способен убить или растлить сотни, тысячи душ — ему все с рук сойдет! Потому что бесчестен. Бесчестен, но услужлив — следственно, нужен. Но ежели я, вы, Дельвиг ничтожный проступок совершим — мы будем запятнаны до конца дней своих! Нам не простится!

Дверь распахнулась: лакей, истуканно подняв бесстрастное лицо, внес зажженные свечи.

— Сколько раз приказывал: без стука не входить! — крикнул Вяземский и, ступив назад, вновь упал в кресло. Лицо его приняло вид любезно-насмешливый, жесткая улыбка скривила длинные губы. Освещенная комната опять стала просторной — выступили и углубились углы, и вещи как бы попятились друг от друга.