Недуг бытия (Хроника дней Евгения Баратынского)
- Автор: Голубков Дмитрий Николаевич
- Год: 1981
- Язык: русский
- Год: Советский писатель
- Жанр: Историческая проза
Электронная книга - «Недуг бытия (Хроника дней Евгения Баратынского)». Краткое содержание книги:
— Давайте в "Телеграф". Будем драться заодно. — Он брезгливо поморщился. — В литературе нашей все более утверждается торговое направленье. Вы только поглядите, что хвалят в журналах. А прекрасные созданья истинных художников пренебрежены горластой критикой. Высмеивают даже Пушкина!
— Истинно прекрасное прекрасно не для всех, — заметил Баратынский. — Большинство читает с любопытством, но редко кто читает с чувством.
Вяземский уперся в него пристальным взглядом.
— В поэзии ведь говорят не то, что есть, а то, что кажется, — продолжал Евгений, странно ободряясь этим бесцеремонным разглядываньем. — Но какой несчастный дар — воображение, слишком превышающее рассудок! — Он виновато улыбнулся. — Я нынче убедился в этом, слушая суждения доброго моего приятеля. Но вы были слишком строги с ним, князь.
— Он друг вам? — быстро спросил Вяземский.
— Да. Пожалуй.
— Нет, — отверг Вяземский решительно. — Другом вашим он быть не может.
— Отчего же?
— Вы чересчур умны для него. Вы, скажу более, оскорбительно умны для него. — Князь окинул собеседника емким взором лошадника. — У вас какой-то особенный ум. Раздробительный. — Петр Андреич трескуче рассмеялся. — Но не льститесь сим качеством: оно опасно.
— Ах, мне ли льститься, — смущенно пробормотал. Евгений.
— Жаль, скоро мне уезжать из Москвы, — сказал Вяземский. — Мы бы славно разговорились.
— Куда вы едете?
— В Петербург, а потом в Ревель, на воды. Я гипохондрик. Врачи лечиться велят. А вы не собираетесь ли с нами заодно?
— Увы, обстоятельства домашние держат меня здесь.
Вяземский проницательно улыбнулся:
— Чай, осточертела вам Москва моя?
— О! — вырвалось у Евгения. — Это второе изгнание мое… Кроме двух-трех лиц, ничто здесь не мило мне.
— Господа, но это неучтиво! — кокетливо окликнула княгиня Вера.
Она уже шла к ним, маленькая и чернявая, похожая на девочку-итальянку, и задорно вскидывала головкой, плоско причесанной на модный греческий манер.
— Полевой пришел, — шепнула она мужу, сделав значительную гримаску и скушно заведя глаза вверх. — Боюсь за графа Федора Иваныча, — тихо засмеявшись, добавила она. — Он как-то сонлив нынче. Его хандра часто разражается вулканически.
— Под бурей рока — твердый камень, в волненьи страсти — легкий лист! — напомнил Евгений.
— Мерси, мон шер, — Вяземский покровительственно полуобнял его за талию и повлек в гостиную.
Это был господин в сером, с жестким лицом скуповатого приказного и беспокойно-упорным взглядом фанатика. Он долго переминался с ноги на ногу, отклоняя честь усесться рядом с хозяйкой.
— Глядите, какие у него икры, — шепнул Баратынскому внезапно оживившийся Американец. — Держу пари — накладные!
Нош журналиста, обтянутые тонкими панталонами с перекошенными штрипками, и впрямь были неестественно мощны относительно его неказистой комплекции.
Хлебнув бордо и отведав пирога с трюфлями, Полевой понемногу разговорился. Заикаясь и волоча пространные фразы, он принялся рассуждать о необходимости умственного движенья и о вреде застоя.
— Вы, разумеется, правы, милейший Николай Алексеич, — небрежно поддакнул князь — видимо, более из желанья приостановить поток рассуждений многоглаголивого редактора, нежели из потребности согласиться с ним. — Мы обвыклись с ленью своей и косностью. Но зачем предавать костру общественного мненья славных ветеранов наших? Надобно ли нынче ополчаться противу Карамзина и Дмитриева? Литературу делают не только пламенные подвижники, но и скромные, терпеливые работники.
— Гений идет впереди толпы. Он светел и виден всякому, как солнце, — напыщенно молвил побледневший Полевой. — Великий Байрон…
— Ах, опять Байрон, — фамильярно перебил Вяземский. — Всякий раз, как просвещенные россияне начинают рассуждать о чем-либо важном, они взывают к великой тени! — Он вежливо просмеялся. — Не серчайте, Николай Алексеич, но, право, досадно, что так часто поминается Байрон и почти всегда — всуе. Он гений, он жил и воинствовал, как рыцарь, и, поверьте, я сам до сих пор брюхат его героической смертью. Но наши северные условия, — князь желчно сверкнул очками, — наши русские холода худо способствуют расцвету столь огненных натур.