Недуг бытия (Хроника дней Евгения Баратынского)

— Не хочешь ли сигар виргинских? — Он пододвинул приятелю раскрытый ящик.

Муханов жадно схватил сигару и, не обрезав ее, сунул в рот.

— О, Петербург похож на огромную бомбу, готовую взорваться! — возбужденно шептал он. — Ах, что за люди там! Каховский — это… это прямой Шиллер! Не улыбайся, пожалуйста! Весь дышит ненавистью и решимостью. Сердце его разбито романтической любовью. Что за страсть, что за огонь…

— Полно тебе бедную сигару терзать. Кури, коли взял. — Баратынский поднес зажженный трут. Муханов затянулся — и тотчас закашлялся и, схватившись за грудь, понурился. Темные глаза расширились и тоскливо уперлись куда-то в угол, рука с сигарой вяло свисла с подлокотника.

— Расскажи лучше о смутах гельсингфорских, — сострадательно морщась, попросил Евгений.

— О, там тоже бурлит жизнь! — самодовольно молвил Муханов, потихоньку отодвигая пепельницу со злополучной сигарой. — Аврора дивно расцвела! Счастлив твой бог, что ты вовремя унес оттуда ноги.

— Я всегда вовремя уношу ноги от опасности, — сухо усмехнулся Баратынский.

— Аврора моя прелесть, — мечтательно продолжал влюбленный адъютант. — И кажется, страсть моя будет увенчана… — Он суеверно оглянулся и засмеялся. — Чур-чур! Ежели никто не сглазит счастия моего!

— Чур-чур! — подхватил Евгений. И грустно глянул в пятнисто раскрасневшееся лицо приятеля.

— Надобно, надобно движенье; огонь, страсть, — проповедовал Муханов, вновь вооружаясь потухшей сигарой и возбужденно расхаживая по кабинету. — Нужно обновление. Но теперь скоро… — Он улыбнулся загадочно. — Тайное общество действует.

— Ах, давно уж эта тайная деятельность сделалась явной для всех, кто о ней любопытствует. Сказывают, знал об ней даже государь. Потому-то, верно, и впал в меланхолию, и бросил все на руки Аракчееву, и опочил прежде времени. — Он медленно выпустил в потолок струю голубого дыма. — Меня занимает иное.

— Что же? — иронически полюбопытствовал Муханов. — Ах! — он хлопнул себя по лбу. — Прости, пожалуйста, — чуть не забыл…

— Меня занимает вот что, — твердо сказал Баратынский. — Частные люди, составляющие лишь ничтожную часть российского населения, — обладают ли они правом налагать почти насильственно свой образ воззрений на людей, которые довольствуются настоящим и которых в России огромное большинство? Не забавно ли, что маленький кружок нашей аристократии, всем обеспеченной, берет на себя роль предстателей всенародной нужды?

— Но надобно движение, нужен прогресс, — забормотал Муханов. — Движется же и развивается наука; несомненна ведь польза технических достижений. Наша действительность чревата переменой, обновленьем. Она, так сказать, беременна… — Он растерянно откинул со лба сыпкие русые пряди — и вдруг воскликнул: — Ба! Весь день на языке вертится! Главная-то Новость! — Он снова заговорщицки оглянулся. — Магдалина [112] наша бе-ре-мен-на!

— Да шутишь… Неужто?

— В точности не уверен, но слышал от многих. И сам кое-что приметил… — Муханов смущенно ухмыльнулся. — Каков сюрпризец? Хорош?