Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Вот именно эта внерассудочная отчаянная решимость ускоряла теперь осуществление встреч и событий, давно на­зревших в душевных глубинах Раскольникова. Все, что свер­шилось внутри, проступало теперь наружу, воплощалось в мире явлений. Его снова как будто потянуло к людям. Но не все из тех, с кем заговоривал он на улице, принимали его. Очевидно, было в нем что-то самозамкнутое, гермети­чески закрытое, недоступное общению. «Не доходя Сенной, на мостовой, перед мелочною лавкой, стоял молодой, черно­волосый шарманщик и вертел какой-то весьма чувствитель­ный романс. Он аккомпанировал стоявшей впереди его на тротуаре девушке, лет пятнадцати...

Любите вы уличное пение? — обратился вдруг Рас­кольников к одному уже немолодому прохожему, стоявше­му рядом с ним у шарманки и имевшему вид фланера. Тот дико посмотрел и удивился. — Я люблю, — продолжал Рас­кольников, но с таким видом, как будто вовсе не об уличном пении говорил, — я люблю, как поют под шарманку в холод­ный, темный и сырой осенний вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые и больные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый падает, совсем прямо, без ветру, знаете? а сквозь него фонари с газом блистают.

Не знаю-с... Извините... — пробормотал господин, испуганный и вопросом и странным видом Раскольникова, и перешел на другую сторону улицы».

Разгадка этого краткого, действительно, в высшей сте­пени странного разговора таится в замечании, брошенном Достоевским мимоходом: «с таким видом, будто вовсе не об уличном пении говорил». О, да, совсем не об этом давал знать Раскольников стоявшему рядом с ним незнакомцу. Он пытался, всего лишь на одну минуту, приоткрыть двер­цу, ведущую в бездну души, показать своему ближнему (не все ли равно какому — знакомому или незнакомому) на то, как все там застыло, оцепенело, стало мертвенно-зеленым, как затонувший труп. Нутро убийцы — могила убитых. Надо покаянно открыть ближним свой смертный грех, чтобы сно­ва душа зазеленела по-весеннему. Но Раскольникову далеко до этого. Он убил и тем взял на себя неискупленные грехи своих жертв. Души убитых ушли в неведомую обитель, а их грехи остались на убийце и теперь разъедали, умерщвля­ли его.

Но что ответил бы незнакомый господин на вопрос, по­чему он испугался и даже перешел от Раскольникова на дру­гую сторону улицы? Он, конечно, ничем не мог бы объя­снить своего поступка. Он действовал бессознательно, пови­нуясь благословенному инстинкту самосохранения. Так же бессознательно поступал и Раскольников, когда в игре шар­манки, в уличном пении, в бледно-зеленых больных лицах му­чительно подыскивал нужный символ для того, чтобы выра­зить иносказательно первому попавшемуся прохожему отчая­ние своей погибающей души. И как она изнемогала под тя­жестью греха / Ни бури, ни ветра, один, падающий прямо, мок­рый снег при мертвенном блистании газового фонаря, Рас­кольникова снова тянуло к людям: он искал сложить с себя черную ношу, не постигая сердцем, что сделать это можно лишь предварительно смирившись. Он все еще хотел бороться, воевать и с судьбой и с Небом, а если уж признаваться в пре­ступлении, так с вызовом. Так, зайдя с улицы в трактир под громким названием «Хрустальный дворец», он повстречал там секретаря полицейской конторы Заметова и тотчас при­ступил к игре, заскользил над бездной, наводя ищейку на­меками «а догадку. «И в один миг припомнилось ему до чрезвычайной ясности ощущения одно недавнее мгновение, когда он стоял за дверью, с топором, запор прыгал, они за дверью ругались и ломились, а ему вдруг захотелось закри­чать им, ругаться с ними, высунуть им язык, дразнить их, смеяться, хохотать, хохотать, хохотать!». Да, есть в такой игре греховное предвкушение вечности, пусть всего лишь на аршине пространства, и прав Пушкин: воистину, всё, что гро­зит гибелью, «для сердца смертного таит неизъяснимы на­слажденья — бессмертья, может быть, залог». Но такими предвкушениями вечности разрушается душа дерзающего. Совершенно опустошенным вышел Раскольников из «Хрус­тального дворца». Он мог бы повторить теперь слова Валь- сингама, безумного председателя из Пушкинского «Пира во время чумы»: «Я здесь удержан отчаянием, воспоминанием страшным, сознаньем беззаконья моего и ужасом той мерт­вой пустоты, которую в моем дому встречаю».