Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

«В контору надо было идти все прямо и при втором по­вороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в пе­реулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть безо всякой цели, а, может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у того дома, у самых ворот. С то­го вечера он здесь не был и мимо не проходил.

Неотразимое и необъяснимое желание привлекало его. Он вошел в дом». (Подчеркнуто Достоевским. — Г. М.).

Итак, не то, что зовется подсознанием, привело его сю­да, и уж, конечно, не случай. Автор настойчиво подчерки­вает, что Раскольников шел и смотрел в землю, когда кто-то как будто шепнул ему что-то на ухо. Все это ясно и точно сказано, и поклонникам психоанализа остается только по­жать плечами и развести руками. Есть, впрочем, положения, при которых Достоевский сам ссылается на нечто близкое к «подсознанию», но он всегда оговаривает их с не меньшей ясностью.

Можно допустить, что, говоря о том, как и при каких обстоятельствах Раскольников подошел к дому, Достоевский отдаленно имел в виду правило, почти не знающее исклю­чений и давным-давно известное полиции всех стран: какая- то воля действительно влечет преступника к месту его пре­ступления. Что же это за воля?

Трудясь над «Преступлением и наказанием», Достоев­ский ни на минуту не забывал о «Пиковой даме» Пушкина. Герман услышал однажды рассказ Томского о старой гра­фине, владеющей тайной трех безошибочно выигрывающих карт, и на следующий день вечером, бродя без цели по Пе­тербургу, очутился в одной из главных улиц перед домом старинной архитектуры. «Чей это дом? — спросил он у уг­лового будочника. — Графини .... — Герман затрепетал». Что привело или, вернее, кто привел его к незнакомому до­му? Никакого преступления Герман еще не -совершил, а вот кто-то уже подтолкнул его к роковому дому, в котором и решится его страшная судьба. Все стихотворные и прозаи­ческие произведения Пушкина можно, за редчайшими ис­ключениями, подвести под единую формулу: вторжение в существование человека сверхъестественных сил и много­сложное рассмотрение того, что из этого получается. Об этом основном в произведениях Пушкина положении пер­вым заговорил Ходасевич. Оно перешло по наследству к Гоголю и Достоевскому и так же стало в их творчестве ос­новным.