Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Лужинская надстройка была беззастенчивым оправда­нием личной наживы, повторяемым ежедневно и на все лады, западноевропейскими крупными и мелкими буржуа. Словом, не идеология, а стертое, клише, однако весьма ядовитое. Успевший в достаточной мере разжиреть, ко всем, кроме собственной персоны, равнодушный Зосимов поддакивает Лужину; честный, прямой Разумихин возмущается, а уяз­вленный живой на -себя пародией Раскольников слушает.

Внешний вид у Петра Петровича Лужина был франтов­ской, вполне жениховский. Как и во что он был одет, опи­сано Достоевским крайне старательно и подробно. Не потому, что уже сам по себе Лужин играет крупную роль в ходе и развитии повествования, но потому, что очень важно под­черкнуть, кого именно он хочет собой изобразить и, дей­ствительно, изображает. Лицемерной моралью и наружным благоприличием прикрывает международный мещанин свою пустоту, жадность к деньгам и подлость. Достоевский видел, с какой быстротой проникает в Россию западноевропейское мещанство — «все та же революция», по определению Кон­стантина Леонтьева.

От лозунга Раскольникова — «сильному все позволено» — до лужинского призыва к бесстыдной наживе — рукою подать. О Ницше Достоевский ничего не знал и идею о сверх­человеке породил, изжил и отбросил за непригодностью вполне самостоятельно. Более того, он обнаружил прямую связь сверхчеловека, иначе, человекобога, с недоучившимся безбожным семинаристом, ставшим в девятнадцатом веке всесильным «гражданином цивилизованного мира». Не все ли равно, по какому образцу самоутверждаться — убивая или обдирая других. Важны не средства — цель дорога.

Штампованный буржуа и аривист Лужин, обращаясь, главным образом, к Разумихину, разглагольствовал — хотел показать себя «молодым поколениям нашим» и лишний раз нащупать, чем оно живет и дышет.

«Если мне, например, до сих пор говорили: «возлюби» и я возлюблял, то что из этого выходило?., выходило то, что я рвал кафтан пополам, делился с ближним, и оба мы оста­вались наполовину голы, по русской пословице: «Пойдешь за несколькими зайцами разом, и ни одного не достигнешь». Наука же говорит: возлюби, прежде всех, одного себя, ибо всё на свете на личном интересе основано. Возлюбишь одного себя, то и дела свои сделаешь как следует, и кафтан твой останется цел. Экономическая же правда прибавляет, что чем более в обществе устроенных частных дел и, так сказать, целых кафтанов, тем более для него твердых оснований, и тем более устраивается в нем и общее дело. Стало быть, приобретая единственно и исключительно себе, я именно тем самым приобретаю как бы и всем и веду к тому, чтобы ближний получил несколько более рваного кафтана, и уже не от частных, единичных щедрот, а вследствие всеобщего преуспеяния. Мысль простая, но, к несчастию, слишком долго не приходившая, заслоненная восторженностью и меч­тательностью, а, казалось бы, немного надо остроумия, чтобы догадаться...».