Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Да, Наполеон — сын революции, тут вся его трагедия. А Раскольников, будучи сыном великой страны, сам добро­вольно заложил в душе своей начало революции, зачаток всех ужасов, творящихся ныне в России. И все-таки он был неизмеримо выше и сложнее надуманного им «Наполеона». Тело на Раскольникове оказалось не из бронзы: уйти от угрызений совести он не мог. В этом залог его возможного спасения. Искусственного Наполеона надумал злой бунтарь, и вышло нечто неживое, самого бунтаря создавал великий художник мышления и получился человеческий лик, наде­ленный искрой Божьей.

Тот, кто сознательно объявляет духовный бунт, дол­жен быть готов к хождению по мукам, должен предвидеть угрызения совести, его ожидающие. Раскольников, как он сам потом признается себе, заранее знал, что не выдержит. И в этом его отличие от робеспьеров, Маратов и всех наших красных кремлевских убийц. Раскольников не слился воеди­но, не отожествился окончательно с искушавшим его духом глухим и немым, тогда как они, кровавые самозванные вла­стители, ничем не отличаются от бесов, вошедших в них. Достоевский хорошо знал, что делал, когда озаглавливал свой роман, посвященный подлинным приверженцам и но­сителям духовного бунта: не «Одержимые», но «Бесы». Рас­кольников по отношению к этим бесам занимает положе­ние, какое занимал молодой бунтующий Достоевский по от­ношению к петрашевцам. «Преступление и наказание» по­вествует о страшном духовном заболевании, приведшем До­стоевского к стоянию у смертного столба и потом на ка­торгу, где долго, подобно Раскольникову, не мог он опом­ниться от наваждения и признать Христа не «симпатичной личностью», не пошлым гуманистом, а воистину Сыном Бога Живого. Но грозило Достоевскому, как и Раскольни­кову, выпадение из человеческого лика. Для гуманиста че­ловек сам себе царь, нечто уже готовое, тогда как для хри­стианина человек пневматологичен, он устремляется или вверх, к искуплению вины, к святости, к тому, чтобы стать истиным сверхчеловеком, или вниз — к утрате личности, к слиянию с безликой бесовщиной. Все это было так для Достоевского, прошедшего через каторжный опыт. Так ли все это стало для Раскольникова, мы не знаем. Во всяком случае, в эпилоге «Преступления и наказания» говорится, что именно к искуплению вины шел на каторге Раскольников. Перед творческим взором автора «Преступления и наказа­ния» вставал, как некая высшая реальность, образ кающе­гося идейного убийцы. Но немыслимо было бы поверить в возможность такого покаяния, не будь перед нами живого примера в лице самого Достоевского. Его деятельное идейное участие в заговоре петрашевцев — не безумие забав, прощае­мое Богом, а настоящий пир злоумышления. И все же свер­шилось невероятное: Достоевский исцелился от тяжкого ду­ховного заболевания и вернулся с каторги преображенным.

После изгнания Лужина ушли, не желая раздражать больного, и Зосимов с Разумихиным. В комнате с Расколь­никовым оставалась одна Настасья, но он и ее попросил уйти. Тотчас вслед затем он встал и начал одеваться в платье, купленное для него Размухиным на толкучем рынке. «Странное дело: — замечает Достоевский, — казалось, он вдруг стал совершенно спокоен; не было ни полоумного бреда, как давеча, ни панического страха, как во всё послед­нее время. Это была первая минута какого-то странного, внезапного спокойствия. Движения его были точны и ясны, в них проглядывало твердое намерение. «Сегодня же, сегодня же/.. — бормотал он про себя».