![Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения] - Читать Любимую Русскую Полную Книгу 👉 Read-E-Book.com](/uploads/posts/books/5/2/7/5/1/svet-v-nochi-o-prestuplenii-i-nakazanii-opyt-medlennogo-chteniya-download.jpg)
Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]
- Автор: Мейер Георгий Андреевич
- Год: 1967
- Язык: русский
- Жанр: Культурология
Электронная книга - «Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]». Краткое содержание книги:
https://otr-online.ru/programmy/prav-da/solo-nikolay-aleksandrov-32171.html
По Достоевскому, мы творим из себя наши встречи с другими, нет изолированной человеческой личности, все мы взаимно вызываем, отражаем и продолжаем друг друга, и каждый из нас содержит в себе другого, задолго до встречи с ним.
Женщина, представшая на миг перед Раскольниковым, была высокая, с желтым испитым лицом и с красноватыми впавшими глазами. Такие лица бывают у горьких пьяниц, чего же реалистичнее! Однако Достоевский тотчас спешит прибавить, что женщина глядела на Раскольникова прямо, «но очевидно ничего не видала и никого не различала». Так смотрят призраки или же существа, решившие покончить счеты с земной жизнью и как бы уже ставшие призрачными.
Эта женщина связана с Раскольниковым изнутри круговою порукой греха, и потому как раз в тот миг скрестились их существования, когда опустошенному кровавым преступлением человеку уже некуда и не к кому было пойти, когда он остался наедине с духом глухим и немым, а она, «допившись до чертиков», искала опасения от них в грязной воде канала, — в сумерки, когда все грани стираются, и все вот- вот исчезнет в темноте.
Человек предполагает, Бог располагает. Женщине, глядевшей невидящими глазами, не суждено было в тот день утопиться, а перед Раскольниковым открывались пути, им не предвиденные.
«Утопилась/ утопилась/ — кричали десятки голосов...
... Батюшки, да ведь это наша Афросиньюшка/ — послышался где-то недалеко плачевный женский крик. — Батюшки, спасите/ отцы родные, вытащите/»
Здесь толпа была совсем не та, что тогда в распивочной, во время всенародной исповеди Мармеладова. Теперь проявлял себя не бездушный коллектив, но действовала живая соборность. Один Раскольников оставался в постылом одиночестве, и недаром люди напирали на него сзади, не замечая, силясь как будто столкнуть его через перила в воду.
«Лодку/ лодку/ — кричали в толпе.
Но лодки было уже не надо: городовой сбежал по ступенькам схода к канаве, сбросил с себя шинель, сапоги, и кинулся в воду...
...До чертиков допилась, батюшки, до чертиков, — выл тот же женский голос уже подле Афросиньюшки, — ана- мнясь удавиться тоже хотела, с веревки сняли...
...Народ расходился, полицейские возились еще с утопленницей, кто-то крикнул про контору». (Выделено мною — Г. М.).
Упоминание о полицейской конторе звучит при таких обстоятельствах вполне естественно; не случайно расслышал его и Раскольников. Ведь когда еще только собирался он убивать ростовщицу, донесся со двора в его гробную комнатушку чей-то возглас: «Семой час давно/» То прокричал, обращаясь к кому-то один из жильцов густо населенного дома. Но для Раскольникова эти слова прозвучали тогда, как нечто роковое, неведомое существо предупреждало его, что надо торопиться с убийством, пока старуха сидит у себя в квартире одна. Теперь же, услышанное им упоминание о конторе донеслось не из злых областей, а шло от самой жизни, от ее тайной, неекудеющей силы, всегда в глубине своей благодатной.
Напоминание не есть повеление. Раскольникову предстояло пройти по многим путям и перепутьям, прежде чем добраться до спасительных полицейских властей.
«Ну так что ж! и пожалуй! — проговорил он решительно, двинулся с моста и направился в ту сторону, где былд контора. Сердце его было пусто и глухо». Ведь он только что видел на отдаленном окне мансарды последний пламенный отблеск покидающей его дневной жизни. Теперь стал Раскольников совсем темным, ночным, бездушным.
«Что ж, и это исход!» — думал он, тихо и вяло, идя по набережной канавы. «Все-таки кончу, потому что хочу... Исход ли, однако? А все равно! Аршин пространства будет, — хе!»
Он уже знал, что жизнь отпускает ему всего один аршин земли, не больше, не три аршина на могилу, но один для существования на искупительной каторге.