Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Эти честолюбивые граждане цивилизованного мира, поро­ждения современного всеевропейского мещанства, направ­ляли свои вожделения к единой цели — к комфорту.

Лужин — аферист и парвеню — готов на какие угодно извороты, конечно, с соблюдением видимой законности и с оглядкой на «молодое поколение наше», модные, столичные воззрения которого ему, провинциалу, еще не совсем ясны, а, между тем, подделаться под них необходимо для процве­тания задуманных афер. Но за упорным стремлением приоб­рести движимое и недвижимое имущество, за скопидомст­вом и сутяжничеством чувствуется в Лужине затаенная по­хоть власти, разъедающая душу всякого честолюбца, будь то хоть сам Наполеон. Эта похоть происхождения духовного. Владея Лужиным, она намного усложняет его личность.

По глубоко верному замечанию С. Франка, «зло в чело­веке, для Достоевского, не есть свидетельство бездушия, а, напротив, имеет духовное происхождение, есть признак ка­кой-то особой напряженности духовной жизни». Лужин — микроскопический Наполеон — по духовным качествам своим ничем не отличается от того, кого так жестоко собою пародирует. Ведь если сорвать с Наполеона романтический плащ и не менее романтическую шпагу и рассмотреть этого исторического героя по существу, то увидишь, что он, во имя своих честолюбивых замыслов, в случае крайней необ­ходимости, преспокойно кокнул бы старушонку по темени обухом топора и полез бы к ней под кровать доставать уклад­ку. Так, как-будто, выходит по Достоевскому. Но понять и принять это не легко — и прежде всего потому, что очень трудно отделаться от векового романтизма. Уж на что реа­лист судебный следователь Порфирий Петрович, а и он, по мнению Раскольникова, не примет такой метаморфозы ге­роя, представшего перед нами некогда в громе и молнии войны и революции. Зато лишь с одной оговоркою принимает ее Раскольников, для которого «на этаких людях (как На­полеон. — Г. М.) видно не тело, а бронза». Тем только они и отличаются от бедного студента, замыслившего в одинокой каморке «переступить через принцип». «Я не человека убил, я принцип убил. Принцип-то я убил, а переступить-то не переступил, на этой стороне остался»... А вот Наполеон пе­реступил не через один принцип, а через многое, в том числе, через множество старушечьих укладок. Не романтика, окру­жающая для нас Наполеона, смущает Раскольникова, но бронза, вместо тела, способность глазом не сморгнув, все на себе перетащить, даже не заметив тяжести.

«Наполеон, пирамиды, Ватерлоо, — и тощая, гаденькая регистраторша, старушонка-процентщица, с красной уклад­кой под кроватью, — ну, каково это переварить, хотя бы Порфирию Петровичу!.. Где ж им переварить!.. Эстетика помешает: «полезет ли, дескать, Наполеон под кровать к старушонке». Эх, дрянь!».