Недуг бытия (Хроника дней Евгения Баратынского)

Он пристроился на туго свернутом парусе и прикрыл глаза. Солдаты молчали, гребя старательно и почти бесшумно. Ему стало жаль, что он спугнул их разговор, их смех; жаль и немного обидно.

"О чем они сейчас размышляют? Чему смеялись? Своя, особая от меня жизнь".

Он вдруг вспомнил, как весною, копая шанцы, солдаты выгребли из земли череп. Кто-то с хохотом надел его на черенок лопаты и стал стращать товарищей. Но этот, сутулый, выругавшись, вырвал находку и, уважительно отерев от глины, похоронил в отдельной ямке и прикрыл сверху дерном… И ночью, такою же лунной, как нынешняя, явились стихи, странные и мучительные. Наутро отправил Дельвигу, тот переслал Пушкину. Пушкин восхитился, щедрая душа, — и окрестил Гамлетом. Показалось забавно, но и неестественно… Но ведь и впрямь все на что-нибудь похоже и всяк напоминает кого-то. Сети неведомого родства незримы, таинственны. Рослый сутулый егерь похож на Вилли Кюхельбекера. И может статься, этот безмолвный угрюмец — стоюродный брат родовитого дворянина Баратынского…

— Братец, — позвал, он, — у меня сухой табак есть. На, возьми.

Солдат проелозил на коленях по шаткому днищу, взял, глухо поблагодарил:

— Спасибо, барин.

Осторожная улыбка еще туже стянула его бледные губы.

— Давно в Финляндии?

Солдат отсел и с силой налег на весла.

— Пять годов скоро, — не сразу ответил он.

— В Санкт-Петербурге мы служили, столичные были, — словоохотливо пояснил его товарищ. — В Семеновском полку. В роте князь Трубецкого, Сергея Петровича.

— Знаю.

Сутулый виновато кашлянул.

— Изгнанцы мы. Сюда, сталоть, после возмущенья попали. Мы изгнанцы.

— Вот как. А я ведь тоже — изгнанец.

Солдаты переглянулись и вопросительно уставились на офицера. Но он, снова прикрыв глаза, дремал, уютно привалясь к поскрипывающему борту.