Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Но кто из нас придает хоть какое-нибудь значение та­ким отражениям потустороннего зла? Раскольников, несмо­тря на свое суеверие, не понимал, подобно нам, их темного языка. Положение, в какое завели Раскольникова собствен­ные абстрактные измышления, получилось даже хуже, чем у Ивана Карамазова, увидевшего чёрта в полубреду, но во­очию. Иван Карамазов понял, по крайней мере, что никогда не был таким лакеем, как вызванная им из бездны злая нежить, принявшая облик пошлейшего приживальщика. По­няв это, он все же сошел с ума. Но сумасшествие стало для него залогом спасения, возвращения к жизни сердца, исцеля­ющего заболевший разум. А Раскольников остался при своих абстракциях, предрасположивших его к одержимости. Любая абстракция небытийствует, как бес, упиваясь своим ничто­жеством.

По Достоевскому, ум, оторвавшийся от сердца и возом­нивший себя самостоятельным, обречен на порочную отвле­ченность. Но и взбунтовавшийся, возгордившийся, он за­висит от сердца, оставаясь при нем уже не в качестве верного слуги, а наподобие обезьяны, паразитарного имитатора. Та­кого слугу-имитатора, в образе Смердякова, порождает себе в обличение преданный беспощадным умственным теориям Иван Карамазов. Автономный ум ожесточает человека и не­минуемо влечет его к преступлению, к убийству — в лице Раскольникова, и к самоубийству — в лице Свидригайлова. Так убийственна упразднением свободы и, следовательно жи­вой человеческой личности, неподвижная, мертвая мораль Канта — плод его отвлеченных рассуждений, и самоубийст­венно самообжествление Гегеля — роковой итог его крайних абстракций. Именно умные чаще всего склонны к отвлечен­ным выкладкам и подсчетам, иссушающим сердце.

Ныне мы, русские, прошедшие и все еще проходящие через непосредственный коллективный опыт зла, хорошо знаем, как легко порабощаются люди пустой и ничтожной идейкой, превращающей их в бесноватых, как начинают они считать себя небывало умными, непоколебимыми в истине, совсем как те, зараженные трихинами, приснившиеся Рас­кольникову. В сущности, Раскольников сам себе приснился в окончательно расколотом, раздробленном состоянии. Носи­тель духовного бунта, он и есть взорванный грехом Адам, пророческий прообраз русской революции. Подлинные, во многом уже сбывшиеся пророчества Достоевского обретают­ся в его художественных творениях, но не в «Дневнике пи­сателя», слишком часто пристрастном, не чуждым шови­низма и славянофильских верований, давно переставших прельщать кого-либо. Великий ум Достоевского проявлял себя полностью в художественном творчестве, а вне худо­жества терял свою силу и спотыкался, как длиннокрылый альбатрос, попавший на плоское место.