Гражданская рапсодия. Сломанные души

Толкачёв хлопнул Самушкина по плечу.

— Сдерживайте красных. Кончится лента, бросайте пулемёт и за нами. Черномордик, вы со мной.

Помогая друг другу, хватаясь за поломанные ветви кустов, они перебрались через балку. Прямо уходила широкая грязная полоса, обсаженная с двух сторон каштанами, где-то в её конце двигались тёмные фигуры юнкеров. Толкачёв кивнул им вслед:

— Черномордик, догоняйте.

— А вы?

— Прикрою Самушкина.

— Я с вами.

Спорить или объяснять что-то времени не было. Толкачёв махнул рукой: оставайтесь — и спрятался за каштан. Красноармейцы поднялись в рост, Самушкин двумя длинными очередями снова бросил их в грязь, и начал заряжать новую ленту. Из-за мазанки на него вылетел рабочий, с размаху ударил прикладом по лицу, заверещал, выбрасывая из глотки накипевшее:

— Сука! Сука! Не хочешь! Не хочешь!

На каждое слово приходился удар. Даже с такого расстояния было видно, как разлетаются брызги крови. Толкачёв вскинул винтовку, выстрелил не целясь, рабочий схватился за живот. Самушкин начал подниматься, повёл руками для устойчивости, но из-за мазанки уже набегали другие рабочие, и каждый норовил ударить юнкера прикладом.

Черномордик кинулся на помощь, Толкачёв едва успел схватить его за ворот и, не оглядываясь, поволок прочь от балки. В спины им полетели пули, сдирая кору с деревьев и сбивая ветки. Одна пуля угодила под каблук, ногу подкосило. Толкачёв подумал: ранен. Но боли не было, и он побежал быстрее.

Улица кончилась неожиданно. Каштаны остановились — и перед глазами легла снежная пустынь. До самого горизонта земля казалась чистой, прибранной, как будто первозданной, и только железнодорожная насыпь по правую руку выглядела на этой картине чёрным неуклюжим мазком. На обочине, сбившись гуртом, сидели юнкера. Землистые лица, потухшие взгляды — на этой картине им тоже не было места.

Толкачёв подступил к Родзянко.

— В чём дело, почему остановились?

— Господин штабс-капитан, красный заслон, — Родзянко указал рукой прямо по дороге.

Там, куда он указывал, колыхалось белое марево, сквозь которое просвечивали серые силуэты — длинная цепь по краю степной высотки. Толкачёв всмотрелся. Всё те же рабочие — те же, что и сзади, жадные до чужой крови, расторопные и настроенные более чем решительно. Сколько их вообще?

— И что, не знаете, как сбить?

— Патронов по обойме на человека, а у половины совсем пусто. Что делать прикажете?

Что делать… Скоро большевики перейдут балку, догонят их, и тогда уже будет не важно, что делать, ибо делать будет нечего и некому. Толкачёв замахал руками, хотя сил оставалось едва ли больше, чем на вдох и выдох.

— Поднимайтесь, поднимайтесь. Все поднимайтесь! Строиться!

Юнкера вставали неохотно, опираясь на винтовки как на костыли. Это не боевая часть — инвалидная команда. А нужно снова идти в бой. Нужно непременно пробиваться, ибо с этой стороны ни для кого из них жизни нет.