Битва за Лукоморье. Книга II [сборник litres]

Баня у Гопона оказалась воистину царской. Душистые березовые и дубовые веники, липовые полки и лавки, устеленные чабрецом и пахучей буркун-травой, вдоволь мятного кваса, чтобы плескать на каменку и окатываться, прежде чем лезть на полок – видать, государь-богатырь и сам попариться страсть до чего любил.

– Глядите в оба, ребята, чтобы банька тут с чугунными стенами не оказалась, – полушутя остерег друзей Михайло Бузун. – В каком-то из тридевятых царств, говорят, было такое: замыслил тамошний царь погубить дочкиного жениха. Пошел тот с товарищами париться, а царь велел баню дровами обложить и докрасна раскалить… Как бы и Гопон чего такого для нас не приготовил. У нас-то, как у того добра молодца, при себе волшебной соломы нет – чтобы разбросать и до инея всё остудить.

Шутка получилась невеселая. О том, как Гопон принял послов, товарищи Добрыни уже знали. Не один Михайло ожидал теперь от хозяина дворца новых подвохов да пакостей – а то и чего похуже.

Сам воевода не думал, что царь-богатырь на пакости решится, но над тем, как ему завтра вести разговор, напряженно размышлять не переставал. Гопон по-прежнему оставался загадкой, разгадать которую не получалось. Вроде и неглуп, язык подвешен неплохо, уловку с чудо-доспехами раскусил с ходу, на раз. Хотя от такого человека другого ждать и не приходилось, тут они, не зная царя-богатыря, крепко промахнулись… Но необузданного, хлещущего через край самодурства в правителе Алыра при этом столько, что впору задуматься: то ли Гопона когда-то по голове изрядно приложили и ему лекарь нужен, то ли он дурманным зельем балуется. Из тех, пристраститься к которым легко, а там и оглянуться не успеешь, как коварная отрава тебя своим рабом сделает и в такое превратит, что ох… С чего-то же тут, в Алыре, случается, что прочтут народу глашатаи на площадях вечером под барабанный бой новую царскую грамоту, а наутро Гопон свой же указ отменяет. Будто спохватившись, что не в ясном разуме его подмахивал.

Или дело не только в бешеном норове царя-наемника, которого обозлило письмо князя Владимира? Но тогда в чем?

Добрыня никак не мог отделаться от мысли: разговаривая с ним, алырский государь думал совсем о другом, тяжком – и невеселом. Что-то Гопона точило и жгло изнутри, выплескиваясь наружу вспышками ярости, над которыми царь-богатырь и сам был не властен. Да и слова о врагах Алыра, готовых ему нож в спину всадить, вырвались у Гопона не просто так. Может, и впрямь стряслась во дворце беда? Тогда намек Карпа на неотложные да важные дела, за которыми Гопон едва не позабыл о приезде посольства русичей, – не просто полная яда отговорка?

О самом Карпе Горбатом Добрыня попробовал выведать хоть что-то у полусотника дворцовой охраны, чьих людей приставили к посольским покоям как почетную стражу. Звали молодого чернобронника Гюрята Елисеевич, и оказался он тем самым долговязым витязем, бросавшим на Карпа косые взгляды в приемной.