Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Катя посмотрела на тесто и вернулась в комнату: в соседней спали Катины дети и Катин муж…
Она присела на диван, поджав ноги, подперла ладонью щеку, вздохнула глубоко, истово.
Тихо…
Потом потянулась к этажерке, взяла альбом, так называемый «семейный». Кстати, надо бы страницы подклеить, рассыпаются.
Вот она сама, Катерина Максимовна, в бельевой корзине, сфотографирована в 1922 году: колясок и кроваток тогда не водилось в юной республике. И было Кате три месяца от роду. Завтра же стукнет тридцать три года.
Дети у нее хорошие. Чудесные у Катерины Максимовны дети, да и муж превосходный человек!..
А вот — родной ее брат, ему годик здесь на фотокарточке: девчоночьи локоны по плечам и платьице с бантиками. Теперь ему тридцать шесть, Василию Максимовичу Михееву, он краснолиц, грузен, очкаст, вдов; старший хирург в больнице имени Павлова.
Нет, потешно, честное слово!..
А вот Витя Мусатов — двоюродный, по прозвищу Чингисхан. Он — киношник. Кинооператор. Здесь множество его снимков.
Вот — Витька, пионер, татарчонок сущий, с жестким чубиком над раскосыми, узкими — две щелки, норовистыми глазами. Виктор студент: снимался возле Большого театра. По площади Свердлова еще трамваи ходили. Девушки в длинных юбках-клеш и в беретах с хвостиками. А Виктор — долговязый, все с тем же чубом, при галстуке. В тот год студенты и комсомольцы только-только начинали их носить.
вспомнилась Кате старая песенка. Ей самой минуло тогда тринадцать лет. Вот они все трое — Катя, Вася, Виктор. На Клязьме снимались или в Краскове. У Виктора на голове венок из ромашек — чудило!
Вася упитанный мальчик, уже в очках.
Катя с косами, босоногая, со значком парашютиста на сарафане, не своим, конечно: Виктора, тот прыгал. Она взяла у него значок просто так, чтобы сфотографироваться, но в те годы мечтала не только о затяжных прыжках!
И — снова Виктор Мусатов: где-то в экспедиции, на грузовике с аппаратурой и осветительными приборами; Виктор — старший лейтенант, в усах, со съемочной своей камерой на ремне; Виктор в госпитальном дворе, — это после Севастополя, когда он неудачно спрыгнул с горящего самолета. Какие-то медсестры снялись рядом, одна пожилая, другая ничего, курносая.
Семейная фотография: Виктор Кириллович с женой и дочкой.
А это кто? Батюшки! Кира Андросова!
Какими судьбами попала эта карточка, которую Катя считала потерянной, в «семейный» альбом, где только она да братья?
Кира снята в Селенске на бульваре, на фоне морского с луной и пальмами пейзажа. Фотограф-пушкарь пририсовал на небе самолеты и даже бомбы, чтоб не отстать от жизни. На Кире валенки, куцее, не по росту, пальто с короткими рукавами, на голове какой-то капор немыслимый. Глазищи круглые, а личико кривенькое, припухло: флюс. У нее вечно болели зубы, помнится, ангины бывали и насморки.
В углу крупным детским почерком: «Катерине Максимовне в день ее двацатилетия — «д» посеяла! — от Киры, март 1942».
«Да, любопытно, какая она стала теперь, Кира», — подумала Катерина Максимовна, пристально разглядывая серовато-туманную, как тот далекий день военной зимы, фотокарточку.
«Счастлива до одурения…»
«Что ж, дай бог. Ребенком она была попросту злополучным, Кира…»
…Ее мать, Ольга Романовна, в тысяча девятьсот тридцатом году вернулась в родной Селенск из Москвы, где провела несколько лет. Она привезла патефонную пластинку «О, эти черные глаза», над которой любила всплакнуть, и килограмм сахару: в Селенске с продуктами становилось туго, как и повсюду, впрочем.
У тети за перегородкой было чистенько, стояла кроватка под пикейным одеялом, висела картина «Всюду жизнь».
Ольга Романовна сразу всё зашвыряла окурками, беленую печь измазала губной помадой, а стол накрыла цыганским платком.
Кроме пластинки и сахара, Ольга Романовна привезла из Москвы «новые» идеи о любви и браке, зародившиеся еще в разгар нэповских времен, когда в столице были частные лавочки и кабаре «Не надо слез».
Вернувшись на родину, Ольга Романовна поступила в стройконтору промкомбината машинисткой. Печатала она, надо сказать, аккуратно, быстро, без помарок.
Битком набитый зеленый трамвай, трясясь на шаткой узкоколейке, увозил Ольгу Романовну спозаранку на работу, а поздно вечером привозил обратно в город, на Октябрьскую, где ее ждала тетя в вечном страхе, что Оленька вступит в какой-то новомодный брак.
Так и случилось. Ее избранник был красив, бледнолиц, сероглаз, молчалив. Он любил рассматривать себя в зеркало — то левый свой профиль, то правый.