Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Елена Васильевна смеялась до слез и розовела от терпкого аромата старых воспоминаний: ведь теперь они были пожилые с Рубэном Сергеевичем.
— Не знаю! Не помню! Вот Гошу ты, действительно, просил обнять. А на другой день на аэродроме…
…На другой день на аэродроме было до того солнечно, что глаза слепило; в рокоте моторов не слышно было слов, ветер от пропеллеров рвал одежду.
Старший лейтенант Мартиросян пригладил ладонью вихры мальчику, попытался придержать белый шарфик на плече женщины: шарфик бился и метался, а потом один его конец взвился над растрепанной ее головой, другой она прижала к улыбчивым и полным слез глазам.
Старший лейтенант пожал руку мальчику и лишь на миг прикоснулся губами к тяжелой от горечи разлуки руке. Потом откозырял.
Он издали с трапа увидел их обоих на краю солнечного поля, а потом — сквозь слюдяное окно, когда многоопытный пассажирский «дуглас» с деревянными лавками и тремя пулеметами разворачивался, чтоб выйти на старт.
И Рубэну почудилось, что какая-то белая птица трепещет над головой, светлой и темной, этих двух родных чужих людей.
— …а мы смотрели вслед самолету, — рассказывала Елена Васильевна Пермякову. — Он в последний раз сверкнул серебристой точкой где-то высоко над лесами и растаял в синеве.
Я стою и реву, Гошки мне совестно, и как-то радостно, хоть пляши, и боязно, и тоска так и гложет — всё разом!
Никогда еще Гошины глаза не были такими синими, как в тот день; в них московское отражалось небо, он на него глядел не отрываясь, а звездокрылые самолеты то вздымались, то опускались, роптали, пели на все голоса, а ветер так и хлестал по щекам.
Гоша обернулся ко мне и спросил: «Он вернется?»
Она замолкла на миг, прислушиваясь к скрежету ключа в замочной скважине, и вдруг как подросток вскочила с кресла, просияла:
— Вернулся…
И побежала в прихожую.
Скрипнула, распахиваясь, дверь, послышался шорох ног…
— Все вместе?.. Вот молодцы. А у нас гость.
Евстафий Петрович встал, а они входили в комнату, все вместе, встретившись где-то близ дома или на лестнице, — Рубэн Сергеевич и Георгий с женой; она держала в руках сверток, перевязанный лентой, край одеяльца был загнут, и на нем пестрели брызги конфетти.
Брызги конфетти пестрели на черных с густой проседью волосах Рубэна Сергеевича, иссиня-черных — Георгия, на золотистой с рыжинкой стриженой головке Марты.
— Ты не узнаешь доктора, Гоша? — спросила Елена Васильевна.
Тот улыбнулся, но явно не узнал.
Евстафий Петрович тоже улыбнулся и поднял указательный палец правой руки. Рубец давным-давно исчез.
Но даже сквозь июльский загар и щетинку, которая отросла с утра на щеках у молодого человека, проступил румянец…
«Только неизвестно, — подумал Евстафий Петрович, — кто перед кем больше виноват. Вот ведь какой казус…»
Рубэн Сергеевич и Марта стояли поодаль, с любопытством поглядывая на гостя.
И он на них посмотрел и снова на Георгия, стоявшего рядом с Еленой Васильевной, и поразился тому, как удивительно похож приемный сын на своих приемных родителей!..
А Марта? Она тоже кого-то напоминала старому врачу. Не ту ли молоденькую мать Хорхе? Или это только почудилось?..
Все еще молчали.
А из глубины сверточка в руках Марты раздался нетерпеливый, требовательный, властный крик.
Елена Васильевна откинула край одеяльца, и доктор увидел личико крохотного ребенка, похожего на всех малюток Земли.
КОНЕЦ ФИЛЬМА
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Накануне дня своего рождения, одиннадцатого марта, Катя Глущенко получила открытку из Селенска от Киры Андросовой.
Кира поздравляла Катерину Максимовну и сообщала кстати, что у нее «вся жизнь перевернулась», что она «до одурения счастлива», едет в Таллин и останется там навсегда. В Москве пробудет от поезда до поезда и, конечно, придет.
Катя усмехнулась, легонько повела плечами.
Вечером она не ложилась допоздна. В теплом месте, под холщовым полотенцем, поднималось тесто для кренделя — ароматное и нежное, как детская щека.
Катя любила возиться на кухне, когда вся большая, густонаселенная квартира погружается в сон. По Пятницкой проходят пустые заиндевевшие трамваи — бокалы легонько тренькают в буфете, а в коридоре на антресолях дребезжат канистры соседа.