Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
— Вон бы в той рощице посидеть в тени…
Она была так мало похожа под ясным солнцем на свой портрет, что Рубэну даже взгрустнулось.
Гоша нашел под насыпью немецкий котелок и осколок покореженной брони.
Потом за густой ветлой, в топком месте, поросшем осокой, увидели ржавый танк с крестом. Он сильно осел, накренился, из башни торчали какие-то ветки, — может быть, журавль свил себе гнездо.
Свернули в рощу, верхушки берез все были обиты снарядами, как ножом обрезаны, но нижние ветви густо зеленели, а трава разрослась высоко с тех пор, как ее перестали топтать. Из нее торчали надолбы.
Елена Васильевна опустилась на пенек и, вдруг расплакавшись сквозь смех, — слезинки так и засверкали на ее щеках, — только махнула рукой:
— Как хорошо, дивно!
Потом вытерла глаза, решительно тряхнув своей маленькой гордой головой на хрупкой шее, и чуть настороженно поглядела куда-то вдаль — густые тени от ветвей скользили по ее лицу, — похожа!
Гоша кричал из чащи:
— Рубэн Сергеевич! Обойма!
Рубэн сидел, опершись о ствол, муравьи ползли по его гимнастерке, погоны поблескивали, а звезда на фуражке была похожа на спелую ягоду.
Сильно болели ноги, и своя и чужая, да поясницу поламывало.
— А все же до чего хорошо действительно!
В планшете у него лежали карандаши, но — как это с ним иногда случалось — рисовать не хотелось.
Слушать, дышать да глядеть.
Елена Васильевна легла на траву, раскинула руки, зажмурилась:
— Это первый мой день отдыха за всю войну…
— Да и мой, пожалуй, если говорить по совести…
— Вся земля устала, — сказала Елена Васильевна, — все люди на всей Земле.
— Рубэн Сергеевич! — неслось издалека. — Крыло от самолета! Обломок крыла-а!
— Надо быть осторожным со словом «все», — вздохнул Рубэн.
— Но ведь и такой наступит день!.. — воскликнула она с жаром.
— Вы его тоже ждете?
— Волей-неволей пришлось и приходится. Гоша вам расскажет об этом как-нибудь. Вы не думайте, — спохватилась она, — я сама пережила и настрадалась достаточно. Но ненависть — это скверное чувство, особенно в юном существе. Всякая ненависть. Она порождает страх, ужас. Может быть, зря я вам это говорю, хотя… я ведь давно вас знаю, и то знаю, что вы любите солнце, море, небо.
Зашуршали ветви где-то совсем рядом, потом откуда-то сверху раздался Гошкин голос:
— А отсюда как здо́рово!
Рубэн пристально смотрел на женщину и кусал стебелек:
— Нет, все удивительно странно.
Теперь ему было совсем безразлично, похожа она или не похожа на свой портрет. Какое это имеет значение?
Она ответила:
— Да что же тут странного? Мы ведь под одним выросли флагом. Он на мачте полощется… и в душе…
— Небо какое огро-о-омное! — орал Гоша с высокой, старой, корявой березы. — Какое небо дале-кое! Мама Лёна! Рубэн Сергеевич! Вы бы видели, какое отсюда небо кругом!
— Он когда-то боялся… — сказала Елена Васильевна совсем тихо.
— Неба боялся?.. — тоже тихо и горестно спросил Рубэн.
Ему оставалось пробыть в Москве три дня. Он получил назначение в Ленинград, еще наполовину блокированный, в газету штаба фронта.
Вечером он зашел в уже хорошо ему знакомый дом в Арбатском переулке; Ольга Васильевна сказала, что Алена с Гошей скоро придут.
— Вы посидите, — предложила сестра Елены Васильевны, до того на нее непохожая, что Рубэн только диву давался: маленькая, длинноносая, с крашеными локонами и морковными губами дудочкой.
Бездетная Ольга Васильевна так и не покидала Москвы, дожидаясь своего мужа, уже теперь майора.
— Мне хочется сказать вам словечко, Рубэн Сергеевич, хотя мы всего лишь несколько дней как знакомы с вами, — заявила Ольга Васильевна. — Я старше Алены… немножко. Чуточку. Да. И желаю ей только добра, Но она шалая! Она всегда была шалая. Зачем, скажем, в такое тяжелое время брать приемыша? Ведь мальчик тоже шалый. Что до вас, Рубэн Сергеевич, уж поскольку разговор зашел по душам, то вы, с вашими живописными такими мечтами и разговорами, вы задурили голову и Гоше и сестре… В такое время как сейчас — не до фейерверков. Сейчас — война, Рубэн Сергеевич, — сказала Ольга Васильевна назидательным тоном, — сейчас все силы надо употребить на то, чтобы победить Германию. Однако если у вас все же какие-то положительные намерения в отношении Алены, то уж не знаю, зачем вам, инвалиду, стремиться обратно на фронт. Тут что-нибудь одно из двух. Иначе это просто легкомыслие с вашей стороны и с ее…
— Знаете, — перебил Рубэн, задумчиво набивая свою трубку махоркой, — жалко, что вы замужем, Ольга Васильевна.