Сестренка батальона

— А я! А я! — забеспокоился, заплакал Абикен. Окоп был намного выше его головы, Абикен метался в нем, как мышонок, хватая Марякина за туловище, за ноги.

— Черт, ну дай же выкарабкаться!

Лешка поднял Галиева, осторожно опустил на Наташину спину.

— Ну, держись же, камбала! — скрипнул он зубами, обхватывая руками Галиева Наташину шею.

Осколок в Лешкиной руке при малейшем движении задевал кость, боль такая, что зубы скрежещут сами. У Наташи будто омертвела и тянется волоком нога. А тело Абикена давит, прижимает к земле.

Она не чувствовала, не замечала, как бешено стучит у нее сердце, как обливается потом лицо и уже совсем взмокла одежда на груди и спине. Жадным взглядом измеряла она расстояние до спасительного перевала. Остановиться боялась — тогда уже не сдвинешься с места.

Рядом полз большеухий. Наташа слышала его дыхание, его порывистые рывки вперед и понимала, как он торопится, как хочет перевалить бугор, но все же не оставляет их — Лешку, Наташу, Галиева.

Думала она и о том, что гитлеровцы могут заметить их, ждала, что будут стрелять. И все-таки огонь миномета показался внезапным.

«Значит, нас заметили, — подумала Наташа. — Немцы нарочно кладут мины так — впереди, справа, слева... не отнимают у нас надежды. Пока. Но как только мы достигнем вершины, обрадуемся, что еще мгновение — и жизнь спасена, прилетит пуля или осколок...» Мины методически рвались неподалеку, мелкие острые осколки впивались в руки. «Убьют Абикена», — испугалась Наташа и, повернувшись на бок, стряхнула его со спины, прикрывая собой.

Дремотно кружилась голова, что-то острое, как иглы, впивалось в шею, покалывало плечи, спину, ноги.

Словно наяву увидела Наташа улицу Еланки, бревенчатые дома, заплоты из широких толстых плах. Подложив на ножки перевернутого на бок табурета старую шубу, дедушка сидит на крыльце и чинит хомут. Во рту у деда игла с черной просмоленной дратвой. Другую такую же он, не глядя, продергивает в отверстие, проколотое шилом, а сам рассказывает. Чаще всего про то, как однажды волки задрали хозяйского жеребенка, и он, Алешка-пастушонок, забыв о страхе, гонял волков, потому что встреча с хозяином после гибели жеребенка была для него страшнее схватки с волками.

Солнце садится за горизонт. Пастухи гонят коров. Пахнет дымком, парным молоком, свежим навозом. На повети кудахчут куры...

Далеко, в конце деревни, слышится песня. Это идут с поля бабы. Звенит в воротах кольцо щеколды. Мама ставит под сарай грабли, а сама еще потихоньку подпевает удаляющимся подружкам. И никто из них — ни бабушка, ни мама, ни дедушка — не узнает, как все было. А за деревней все так же будет цвести весной черемуха. И ландыши в березняке. И на горе все так же будет поспевать земляника...